опасный обитатель квартала. Огромный, мясистый, с золотистым пушком на голове – словно опередивший свое время злодей из еще не снятых фильмов о Бонде – Вайследер, по слухам, имел тесные связи с гамбургской мафией: его заведения таинственным образом не знали ни рэкета, ни других криминальных неприятностей, с которыми сталкивались хозяева других клубов. Он, в свою очередь, обеспечивал “крышу” для работавших у него музыкантов, выдавая им маленькие нагрудные значки в форме звездочки, при одном виде которой любой уличный грабитель или пьяный задира в баре немедленно ретировался.
Дополнительную защиту Beatles гарантировал управляющий клубом Вайследера Хорст Фашер, которого они запомнили как главного вышибалу в “Кайзеркеллере” и “Топ-Тен”; именно он передал Брайану немалые деньги за то, чтобы Beatles разорвали давнее соглашение о резидентстве в “Топ-Тен” с хозяином клуба Питером Экхорном.
Эта дополнительная защита была сейчас как нельзя более кстати, поскольку Джон, тяжело переживая смерть Стю Сатклиффа – и в отсутствие Брайана, который мог бы настоять на соблюдении их нового, приличного образа, – бушевал на Репербан пуще прежнего, причем не только в формате клубного mach schau, когда он, например, пел с деревянным сиденьем от унитаза на шее, но и в гораздо менее снисходительном внешнем мире.
Однажды ранним утром, когда они по сложившейся традиции слонялись после ночного шоу по гамбургскому рыбному рынку (в то время там продавался и скот), Джон уболтал остальных купить живого поросенка, чтобы подложить его в постель одному из товарищей-музыкантов. Возмущенная толпа обвинила их в жестоком обращении с животными, явилась полиция, и все четверо оказались в кутузке, пока Вайследер не прислал Хорста Фашера, который уладил дело взяткой.
Star-Club находился на улице Гроссе Фрайхайт, и Beatles поселили в квартире неподалеку, которую они вскоре превратили в такую помойку, что по сравнению с ней логово в кинотеатре “Бамби” у Бруно Кошмидера могло бы показаться аристократическим “Реформ-клубом”. После того как пьяного Джорджа вырвало на пол прямо рядом с кроватью, блевотину не стали убирать, да еще и натыкали в нее спичек; все это вместе называлось “нечто”. Когда посетители (которых, в свою очередь, начинало мутить уже в дверях квартиры) спрашивали, что это у них там такое, Джон обычно отвечал: “Да это наш ручной ежик”.
По воскресеньям утром, когда благочестивые обитатели улицы Великой Свободы спешили к мессе в церковь Святого Иосифа в двух шагах отсюда, в берлоге Beatles как раз начиналась тусовка после ночного концерта. Поскольку на толпу гостей приходился всего один маленький туалет, парни нередко справляли нужду с балкона прямо на улицу. История о том, что Джон якобы однажды нарочно помочился на группу монахинь, идущих в Санкт-Йозеф, не вполне соответствует действительности, говорит Хорст Фашер: “На них не было монашеских одеяний, но все равно это были очень, очень религиозные люди. Если бы полиция узнала, его бы непременно выслали, а то и посадили”.
Фашер завел в Star Club новую моду: чередовать выступления ливерпульских групп с номерами пионеров американского рок-н-ролла 1950-х, слава которых на родине уже закатилась. Первым, с кем пересеклись Beatles, был Джин Винсент – их величайший кумир после Элвиса и Бадди Холли.
Хотя Винсенту еще не было тридцати, он, казалось, преждевременно состарился – и от обрушившейся на него славы, и от ее стремительного упадка, и от тяжелых увечий, которые ему пришлось перенести. Тем не менее он продолжал петь “Be-Bop-A-Lula” тем же вкрадчивым, чуть задыхающимся голосом, который когда-то поразил учеников “Инни” Пола Маккартни и Джорджа Харрисона в самое сердце – пусть даже теперь для выхода на сцену ему требовалось не меньше трех бутылочек “Джонни Уокера”.
При ближайшем знакомстве их кумир оказался типом с пограничным расстройством личности, почти психопатом: Винсент всегда носил с собой заряженный пистолет (“От него мало толку, если он не заряжен”, – объяснял он вкрадчивым, чуть задыхающимся голосом из “Be-Bop-A-Lula”) и обожал демонстрировать приемы рукопашного боя, которым обучился во время службы в ВМС США – особенно давление на болевые точки, отчего человек, на котором он все это показывал, на какое-то время терял сознание.
Однажды Винсент упросил Джорджа поехать с ним на такси к себе домой, сунул ему в руки пистолет с повелительным “Держи это”, а затем начал колотить в дверь собственной квартиры и орать – все тем же голосом “Be-Bop-A-Lula”: “Генри! Генри, ублюдок!”
“Он решил, что его тур-менеджер трахает там его подружку, – вспоминал Джордж. – Я подумал про себя: «Ну все, надо сваливать». Сунул ему обратно пистолет и быстро смылся”.
Тем временем в Лондоне Брайан наконец выбил у Джорджа Мартина из Parlophone конкретную дату прослушивания для “Битлз” – в характерной для него манере изобразив дело так, будто вся инициатива исходит от Мартина. В телеграмме, отправленной в Гамбург, он умалчивает о том, что речь идет лишь о пробном прослушивании:
поздравляю мальчики. emi запрашивает рекординг-сессию. прошу отрепетировать новый материал
Мартин и Beatles наконец встретились 6 июня 1962 года в студии EMI на Эбби-Роуд на севере Лондона. Для группы это был довольно пугающий опыт, поскольку британские студии звукозаписи тех дней с их полностью звукоизолированной тишиной и техниками в белых халатах больше напоминали лаборатории. Особенно студии EMI, в которых царила почти столь же торжественная атмосфера, как на Би-би-си, а дресс-код на сессиях был в высшей степени формальным, так что даже джазовым барабанщикам надлежало облачаться в костюмы с галстуками.
За исключением узкого круга избранных, записывающиеся артисты в то время не имели права голоса в творческих вопросах – они делали то, что им велели делать, и были счастливы уже тем, что вообще оказались в студии. С другой стороны, продюсер, которого обычно называли “специалистом по артистам и репертуару” или просто A&R-менеджером (и это всегда был мужчина), отбирал материал и музыкантов для аккомпанемента, решал, какой дубль лучше и как именно следует смонтировать и свести трек. Мало какие профессии давали человеку такую власть, сравнимую разве что с божественной.
Высокий и статный Мартин с его безупречной речью, казалось, не мог иметь ничего общего с четырьмя жесткими ливерпульскими парнями, однако на самом деле классовая пропасть между ними была куда меньше, чем могло показаться. Мартин происходил из весьма скромной семьи из северного Лондона, но, как многие молодые люди его поколения, усвоил аристократические манеры во время военной службы. Занятия на гобое в Гилдхолльской школе музыки и работа в нотной библиотеке Би-би-си окончательно отшлифовали его стиль.
День начался в соответствии с незыблемым, освященным традицией регламентом: запись прослушивания Мартин поручил двум своим помощникам, а сам появился лишь позже, чтобы вынести вердикт. Но с этого момента атмосфера заметно потеплела, и обычное
