— произнёс он тихо, и в голосе прозвучала та тёплота, что заставила моё сердце ёкнуть от непрошеного предчувствия. — Твой дом, Рен.
Я уставилась на его протянутую руку, потом перевела взгляд на крепость за его спиной — мрачную, величественную, чужую.
Мой дом.
Или моя клетка?
Глава 29
Глава 29
Внутри крепость оказалась ещё более впечатляющей, чем снаружи.
Кьяртан вёл меня по бесконечным коридорам, освещённым магическими огнями, парящими под сводчатыми потолками, и я не могла оторвать взгляд от того богатства, что окружало нас со всех сторон. Стены были украшены гобеленами, изображающими батальные сцены — драконы в полёте, сражения с древними чудовищами, короли, склоняющие головы перед крылатыми владыками. На постаментах стояли артефакты, от которых исходило слабое свечение — мечи с рунами на клинках, шлемы, инкрустированные драгоценными камнями, чаши из чистого золота, в которых плескалось что-то светящееся.
Золото. Везде золото.На стенах, на полу, на колоннах — узоры из золотых прожилок, вплетённых в чёрный камень, словно кто-то вылил расплавленный металл прямо в стены и заморозил навечно. Богатство, накопленное за века, лежало здесь просто так, без охраны, без замков, потому что кто осмелится забраться в логово клана Пепельных?
Никто в здравом уме.
— Впечатляет, правда? — спросил Кьяртан, не оборачиваясь, но я слышала в его голосе лёгкую усмешку, словно он чувствовал моё изумление без слов.
— Мягко говоря, — пробормотала я, останавливаясь перед одной из витрин, за стеклом которой лежала книга — древняя, с потрескавшейся кожаной обложкой, исписанной рунами, которые светились золотом. — Это что, гримуар Первого Круга? Я думала, их все уничтожили после Восстания.
— Почти все, — согласился он, останавливаясь рядом. — Этот уцелел. Мой прадед выкупил его с чёрного рынка за сумму, на которую можно было купить целое королевство. Читать его нельзя — слишком опасно. Но выбрасывать знания считается преступлением.
Я посмотрела на него, пытаясь понять, шутит он или нет, но его лицо оставалось совершенно серьёзным. Драконы. Конечно, для них знание важнее золота. Хотя золота у них тоже хватало с избытком.
— Коллекционируешь опасные штуки? — спросила я, отходя от витрины и оглядывая дальнейший коридор, уставленный скульптурами и оружием на стенах. — Хобби интересное. Опасное, но интересное.
— Не коллекционирую, — поправил он, снова двигаясь вперёд. — Охраняю. Это разница. Если что-то слишком опасно для мира, оно должно быть под присмотром тех, кто достаточно силён, чтобы удержать его. Мы, Пепельные, считаем себя стражами. Хранителями равновесия.
— Звучит благородно, — заметила я, не сдержав сарказма. — Особенно учитывая, что один из ваших “хранителей” терроризировал деревню, сжигая дома.
Кьяртан резко остановился.
Я замерла, чувствуя, как воздух вокруг сгустился, стал тяжелее, словно сама крепость отреагировала на его эмоции. Он стоял ко мне спиной, неподвижный, напряжённый, и я поняла — сказала лишнее. Слишком рано. Слишком больно.
Идиотка.
Зачем ты сказала это?
Но отступать было поздно. Слова уже прозвучали, и теперь висели между нами, как занесённый нож.
Кьяртан медленно обернулся, и на его лице читалось что-то странное — не ярость, не боль, а какая-то усталая печаль, смешанная с горечью.
— Он был безумен. Но он мой брат.
— Я не сказала… пыталась остановить его, понимала, что что-то не так, он нападал бессистемно. А ваши так не делают, — сказала я тихо, и голос дрогнул на последнем слове. — Пыталась заманить в ловушку, усыпить, но он сопротивлялся. Атаковал. Я защищалась. И не только, конечно...
— Я знаю, — ответил Кьяртан, и в серебристых глазах мелькнуло понимание, которое почему-то задело больнее, чем обвинение. — Поэтому ты жива, Рен. Если бы я считал тебя убийцей, ты бы не дожила до конца той ночи. Но ты… Защищала людей. Я понимаю это. И всё равно не могу простить. Пока не могу. Он был моим братом.
Молчание растянулось между нами — тяжёлое, липкое, полное невысказанного.
Я хотела сказать что-то, извиниться, объяснить, но слова застревали в горле, потому что какие слова могли вернуть ему брата? Никакие. Никакие слова не могли изменить того, что я сделала.
Я убила его брата.
И теперь я здесь, в его доме, и он называет меня своей.
Какой абсурд.
Кьяртан вздохнул, проводя рукой по лицу, и усталость на его чертах стала ещё заметнее.
— Пойдём, — сказал он тихо, снова поворачиваясь и двигаясь вперёд. — Хочу показать тебе кое-что.
Я последовала за ним, не зная, чего ожидать, но чувствуя нарастающее беспокойство, которое скребло когтями по внутренностям.
Мы остановились перед одной из дверей — высокой, из тёмного дерева, украшенной резьбой, изображающей драконов в полёте. Кьяртан замер, глядя на неё так, словно видел что-то, недоступное моим глазам. Его рука легла на рукоять, пальцы сжались, побелели на костяшках, и я поняла — ему тяжело. Очень тяжело.
— Кьяр? — позвала я тихо, используя сокращение имени, которое само слетело с языка, хотя я не планировала этого.
Он вздрогнул, словно очнувшись, и повернул голову ко мне. В глазах читалась боль — глубокая, старая, не утихшая за годы.
— Здесь жил мой брат, — произнёс он тихо. — После его смерти я не входил сюда. Не мог. Не хотел видеть его вещи, чувствовать запах, вспоминать. Но сегодня… Сегодня я должен.
Господи.
Он ведёт меня в комнату того, кого я убила.
Зачем?
Чтобы показать, что я отняла? Чтобы я почувствовала вину сильнее?
Но спрашивать не стала. Просто стояла молча, наблюдая, как он открывает дверь — медленно, осторожно, словно боялся, что за ней окажется что-то страшное.
Дверь распахнулась, впуская нас в комнату, и я замерла на пороге.
Внутри было… тихо. Спокойно. Словно время остановилось здесь и больше не решалось двигаться вперёд.
Комната была просторной, с высокими потолками и большими окнами, выходящими на бескрайнее небо. Кровать стояла у дальней стены — широкая, застеленная тёмно-синим покрывалом, на котором лежали подушки, аккуратно расправленные, словно кто-то готовился лечь спать, но так и не лёг. На тумбочке стояла свеча, давно погасшая, воск застыл, образуя причудливые наплывы.
Стол у окна был завален свитками — старыми, пожелтевшими, исписанными аккуратным почерком. Рядом лежало перо, чернильница, несколько книг, страницы которых были заложены закладками. На подоконнике стоял горшок с засохшим цветком — когда-то, наверное, он был красивым, но теперь остались только хрупкие стебли и осыпавшиеся лепестки.
А у окна, рядом с креслом, обитым бархатом, стояла арфа.
Изящная, из светлого дерева, с золотыми
