украшениями на раме. Струны блестели в лунном свете, проникающем сквозь окна, и казалось, что стоит только прикоснуться — и они зазвучат, наполнив комнату мелодией.
Я замерла, глядя на всё это и чувствуя, как внутри что-то сжимается, давит на рёбра, не даёт дышать.
Он жил здесь.
Читал, писал, играл на арфе.
Был человеком — нет, драконом, но живым, с мечтами, интересами, чувствами.
А я убила его.
Кьяртан прошёл внутрь, медленно, словно боялся потревожить покой этого места. Остановился у арфы, провёл пальцами по струнам, и тихий, печальный звук разнёсся по комнате, эхом отражаясь от стен.
— Он любил музыку, — произнёс Кьяртан тихо, не оборачиваясь, и в голосе прозвучала такая боль, что моё сердце сжалось от сочувствия, которое я не хотела чувствовать. — Играл каждый вечер. Часами. Говорил, что музыка помогает ему справиться с огнём внутри. Что она успокаивает зверя, делает его… человечнее.
Он замолчал, глядя на арфу так, словно видел брата, сидящего в кресле и перебирающего струны. Потом отошёл к столу, взял со столешницы что-то небольшое — рамку — и повернулся ко мне.
— Смотри, — сказал он тихо, протягивая её.
Я подошла, взяв рамку дрожащими пальцами, и опустила взгляд на портрет.
Молодой дракон смотрел на меня с холста — красивый, с золотистыми волосами, падающими на плечи, и яркими зелёными глазами, полными жизни и искреннего любопытства.
Я стояла, сжимая рамку так сильно, что пальцы побелели, и чувствовала, как внутри что-то рушится — медленно, неотвратимо, как обвал, который невозможно остановить. Слёзы навернулись на глаза, затуманивая зрение, и я не могла их сдержать. Они текли по щекам — горячие, солёные, полные той боли, что копилась внутри с момента, как я узнала, кого убила.
Слёзы не переставали течь, и я не пыталась их остановить. Просто стояла, глядя на это улыбающееся лицо и чувствуя, как вина разъедает изнутри, оставляя только пустоту и бесконечную боль.
— Прости меня, — прошептала я, обращаясь к портрету, словно он мог услышать. — Прости. Я не хотела.
Голос сорвался окончательно, и я закрыла глаза, чувствуя, как рыдания сотрясают грудную клетку.
Тёплые руки легли мне на плечи, развернули к себе, и я оказалась прижата к широкой груди Кьяртана. Он обнял меня — крепко, почти отчаянно, одной рукой прижимая мою голову к своему плечу, второй обхватывая за талию.
— Тише, — прошептал он, и в голосе прозвучала та же боль, что разрывала меня изнутри. — Тише, Рен. Я знаю.
— Я убила его, — всхлипнула я, вцепляясь в его рубашку так сильно, что ткань затрещала. — Я убила твоего брата. Как ты можешь… Как ты можешь держать меня так? Прощать?
— Потому что ты не виновата. Не больше, чем он сам. Вы оба… просто оказались в неправильном месте в неправильное время. И я… Я простил тебя, Рен. В ту ночь, когда увидел твои глаза и понял, что ты тоже жертва этой чёртовой судьбы. Мы враждуем веками. Вы впитываете эту вражду с материнским молоком. Я знаю это. И что-то наконец попытаюсь изменить. Сейчас, с вашим королем, вашим новым королем, который не взращивает вражду между нами как розы в саду, все возможно. Потому что жертвы чудовищны. А зачем?
Его слова обрушились на меня, тяжёлые и тёплые одновременно, и я не знала, верить ему или нет, но хотелось. Так отчаянно хотелось поверить, что я не монстр, что могу быть прощена, что есть шанс на искупление.
Я прижалась к нему сильнее, чувствуя, как его объятия становятся единственной опорой в мире, который рушился вокруг.
И в этот момент, сквозь слёзы и боль, я почувствовала что-то новое — тёплое, пугающее, совершенно неуместное.
Привязанность.
К тому, кто держит меня в плену.
К тому, чей брат умер от моей руки.
Какой же это абсурд.
Кьяртан наклонился, его губы коснулись моего виска — нежно, почти благоговейно, и я замерла, не зная, что делать, как реагировать на эту неожиданную нежность.
— Всё будет хорошо, — прошептал он. — Обещаю. Ты в безопасности. Со мной.
Глава 30
Глава 30
Следующие три дня прошли в странной, почти сюрреалистической тишине.
Кьяртан держал меня при себе — показывал крепость, знакомил с теми, кто не смотрел на меня так, словно я была заразной болезнью на двух ногах, и старался сделать всё, чтобы я чувствовала себя… как дома. Что было абсурдно, учитывая, что дом этот парил в небе, был населён существами, способными превратить меня в пепел одним дыханием, и принадлежал клану того самого дракона, чьего брата я убила.
Но он старался. И это почему-то делало всё ещё сложнее.
Я просыпалась в огромной спальне с видом на рассвет, завтракала едой, которую готовили лучшие повара клана, гуляла по садам, что росли на краю летающего острова, свешивая корни в пустоту, и пыталась привыкнуть к мысли, что это моя жизнь теперь. Навсегда. Или пока Кьяртану не надоест играть в великодушного похитителя и не решит избавиться от неудобной игрушки.
А потом, на четвёртое утро, всё полетело к чертям.
Я проснулась от стука в дверь — настойчивого, резкого, не терпящего возражений. Сонно приподнялась на локте, щурясь на окно, за которым едва начинало светать, и попыталась сообразить, что происходит.
— Рен, — раздался голос Кьяртана за дверью, глухой и напряжённый. — Открывай. Срочно.
Я вскочила с постели, накидывая халат, который нашла в шкафу среди десятка других вещей, подобранных специально для меня, и распахнула дверь.
Кьяртан стоял на пороге — одетый в тёмные строгие одежды, с лицом, на котором читалось что-то между яростью и усталостью. Темные глаза смотрели на меня так, словно он пытался запомнить каждую черту, и это заставило моё сердце ёкнуть от дурного предчувствия.
— Что случилось? — спросила я, чувствуя, как внутри всё сжимается от тревоги.
— Совет Семи требует моего присутствия, — ответил он коротко, входя в комнату и закрывая за собой дверь. — Экстренное собрание. Через час. И ты идёшь со мной.
Я моргнула, пытаясь переварить услышанное.
— Совет Семи? — переспросила я медленно. — Это те самые старейшины всех драконьих кланов, о которых ты рассказывал?
— Да, — кивнул он, подходя ближе и беря меня за плечи. — Рен, слушай внимательно. Кто-то донёс им о тебе. О том, что я держу тебя здесь. О том, что ты носишь мою метку. И теперь они требуют
