служба безопасности заподозрила что-то? Или Мартинес просто испугался?
— Алехандро, — окликнул меня голос. — Есть ещё кое-что.
Интонация заставила меня напрячься ещё сильнее.
— Что? — коротко бросил я.
— Мы засекли в аэропорту Себастьяна.
— ¿Qué chingados?! (* — «Какого чёрта?!», прим. авт.) — взревел я. — Себастьян же уехал…
И тут я осёкся. Куда он, чёрт побери, уехал? Сказал, что по делам на пару часов... Но с тех пор его никто не видел.
Я всё ещё не решил, кого первым накажу за произошедшее с Евангелиной — Себастьяна или Матео. Оба должны были её охранять. Ради её безопасности. Хотя даже я не мог предвидеть, что Фрида выкинет такое.
— Он был в аэропорту, — упрямо повторил голос. — Никакой ошибки. Мы его видели. Это был Себастьян.
Я замолчал. Что Себастьян там делал? И почему он ничего не сказал?
Ответ мог знать только один человек...
— Алехандро? Будут ещё распоряжения?
— Пока нет, — отрезал я и сбросил вызов.
Несколько минут сидел, молча уставившись в пустоту, в голове клубились чёрные мысли.
— Что-то случилось? — тихо спросила Евангелина.
Я обернулся. Так мне хотелось побыть с ней, увидеть её, что я даже вернулся раньше на яхту. И так быстро, так безжалостно всё прерывалось.
— Ничего серьёзного, — буркнул я и отвернулся, скрывая ложь.
Евангелина села рядом, обняла меня. Я колебался, а потом притянул её к себе, уткнулся лицом в её нежные белые волосы, вдохнул их запах. И стало немного легче. Не до конца. Не полностью. Но клокочущая ярость немного сбавила обороту.
— Хочешь побыть один? — спросила она мягко.
— Нет. Останься.
— Хорошо.
Мы просидели так ещё долго — просто обнявшись, в молчании.
Когда принесли ужин, мы ели почти в полной тишине. И я был благодарен Еванелине за это. Без дополнительных пояснений она поняла, что лучше не говорить ничего. А Фрида так и не научилась чувствовать подобные вещи…
Фрида…
Я и не заметил, как сжал вилку настолько сильно, что побелели костяшки пальцев. Евангелина нежно накрыла мою руку своей. Я медленно выдохнул.
— Давай я поставлю музыку, — предложила она.
Я кивнул. Она ушла в каюту, и вскоре оттуда зазвучала лёгкая мелодия фортепиано — неспешная, словно дыхание после бури. Вернувшись, Евангелина снова села рядом.
— Спасибо, — сказал я тихо.
— Не за что, — скомкано улыбнулась она. — Можно я кое о чём попрошу?
— Конечно. Всё, что угодно.
— Помилуй Фриду.
— Что? — я не поверил ушам. — О чём ты?
— Алехандро, — с той же мягкостью продолжила она. — Я знаю, что ты считаешь, она заслуживает жестокого наказания, даже смерти. Может, она и впрямь виновата. Но, прошу, не убивай её.
— Фрида сидит в трюме, — прорычал я. — И будет сидеть, пока не сдохнет.
— Я тоже сидела там, — неожиданно резко сказала Эва. — И никому не пожелаю такой участи.
— И что ты предлагаешь? Выпустить её? Подарить ей ствол и патроны в придачу? Чтобы в следующий раз добила тебя?..
Я вскипел. Метнул вилку в сторону — она с грохотом упала на палубу. Вскочил и ушёл на террасу. Спустя некоторое время Евангелина подошла. Осторожно, как будто боясь потревожить меня, обняла сзади, со спины. В теле сразу разлилось тепло, но я сделал вид, что ничего не замечаю.
— Она уже наказана, — прошептала Евангелина.
— Чем это?
— Твоей нелюбовью…
Я медленно повернулся и встретился с ней взглядом. В её глазах было столько чистого, искреннего сочувствия… Столько, сколько я видел лишь однажды, в глазах той самой женщины, память о которой я хранил на дне души — в глазах моей матери, Марии.
Совпадение это или нет, но Эва тоже носила имя той же святой. И в образе Евангелины-Марии я снова и снова видел отражение моей мамы.
Я покачал головой, чувствуя, как нежность разливается по венам. Даже сопротивляясь этому, так и не сумел искоренить из себя это чувство.
— Ты слишком добрая.
— В мире, где так много боли, невозможно быть слишком доброй, Алехандро, — ответила Эва. — Добро — это крупицы золота на весах, где преобладает зло.
Я невольно улыбнулся. Обнял её крепче. Поцеловал.
Долго, медленно, глубоко, пока голова не закружилась от нехватки воздуха. И даже тогда не захотел останавливаться.
Глава 46. Андреа
Белые стены. Белые потолки. Кафельный пол. И тишина. Та самая тишина, что бьёт куда больнее любой пули. Та, что медленно, мучительно выжигает изнутри всё живое.
Невыносимо.
Невыносимо ждать. Невыносимо быть связанным по рукам и ногам собственным бессилием. Невыносимо жить, не зная, что будет дальше. Я бы, наверное, уже сломался, если бы не уцепился изо всех сил за единственную ниточку надежды. Невесомую, почти призрачную. Но всё-таки настоящую.
С силой зажмурив глаза, я долго не решался заговорить. Слова застревали в горле, словно мелкие острые камешки. Наконец я справился с этим комком.
— Доктор сказал, что ты можешь меня слышать, — выговорил осторожно и тихо, положив свою ладонь на холодную неподвижную руку Сабрины. — Если это правда... Прости меня. За всё. Прости. Я виноват…
Слёзы саднили глаза, но я заставил себя моргать реже. Стараясь держать дыхание ровным, хотя лёгкие будто обернули колючей проволокой. Если где-то в этом мире и была справедливость, меня она обходила стороной, словно прокажённого.
Я выбрал не ту женщину в жёны. Любовь в Пенелопе так и не стала той любовью, что проникает в самое сердце, обволакивает душу. Зато именно такой любовью полюбил ту, которая никогда не могла быть рядом открыто, не скрываясь, не прячась по углам. И стал отцом девочки, которую её мать не имела права называть дочерью. И потом снова стал отцом — только для того, чтобы отказаться от своего ребёнка с самого начала.
Неправильно. Всё было неправильно с самого начала. Я поступил неправильно с каждой из своих любимых женщин. И теперь я терял их всех. Одну за другой.
Сначала исчезновение Эвы. Потом — взрыв в пригороде Монтеррея, в котором я чуть было не потерял навсегда Сабрину. А теперь…
Я закрыл глаза с такой ненавистью, болью и сожалением, будто хотел раствориться в этой темноте.
— Ты поправишься, — сказал я, сам не понимая, уговариваю ли Сабрину или себя самого. — Ты справишься. Я нашёл лучших врачей во всей Калифорнии. Они сделают невозможное. Клянусь тебе, Сабрина…
Но истина была безжалостной: никаких обещаний врачи не давали. Одни только туманные фразы, за которыми не имелось ничего, кроме отчаянного бессилия. Само по себе чудо, что Сабрина ещё дышала, пусть и с помощью аппарата искусственного дыхания.
Водитель погиб мгновенно. Бомба была заложена прямо под капотом. Если бы Сабрина
