совести уже были человеческие смерти — пускай то и были отъявленные негодяи, пускай это была самооборона. Так что только что, на этом блестящем паркете, я сделал важный шаг, чтобы хоть немного сбалансировать личный счет загубленных и спасенных душ.
Мимо проходил лакей с подносом. Я не церемонясь сгреб бокал, и, прекрасно понимая, что в этот момент за мной неотрывно следят десятки пар глаз, выпил его залпом. Кислый, обжигающий холод шампанского прокатился по пересохшему горлу. Тут же, словно по волшебству, кто-то из стоявших рядом именитых мужчин услужливо подал мне второй бокал.
По залу, наконец, пополз шепоток, быстро перерастающий в гул. Люди, оправившись от шока, стали расходиться по разным углам необъятного бального зала, сбиваясь в стайки, чтобы там, в красках и мельчайших подробностях, обсудить увиденное. Но многие то и дело бросали нервные взгляды не на меня, а на те высокие двустворчатые двери, куда унесли графиню. Все ждали вестей.
И они не заставили себя долго ждать.
Двери распахнулись. В зал скорым шагом вышел давешний медик.
— Графиня пришла в себя! Изволит гневаться на испорченное платье! — громко, с нескрываемым облегчением сообщил он великосветскому обществу. По залу прокатился выдох облегчения.
А я и улыбнулся. Гневаться графиня изволит… Сильная, видать женщина.
Затем врач развернулся, целенаправленно подошел ко мне и, неожиданно для всех присутствующих, низко поклонился. В пояс. До самой земли. Так, как кланяется бесправный крестьянин боярскому сыну, а не уважаемый в свете врач — молодому дворянину. Я был удивлен.
Эта искренняя, лишенная всякого светского политеса признательность больно кольнула меня где-то под ребрами. К горлу подступил ком, а на глаза едва не навернулись слезы. Доктор был настолько небезразличен к своей профессии, настолько честен в своем поклоне перед чужим умением, что я невольно проникся к нему глубочайшим уважением.
— Вы, верно, хотите со мной о чем-то поговорить, господин медик? — тихо, чтобы не слышали любопытные уши, спросил я его.
Мужчина выпрямился, с достоинством расправил плечи и посмотрел мне прямо в глаза:
— Позвольте представиться. Ефрем Осипович Мухин. Заведую кафедрой медицины и хирургии в Московском университете.
Я тоже назвал свое имя, хотя, судя по его внимательному взгляду, Ефрем Осипович уже успел расспросить слуг и прекрасно знал, с кем имеет дело.
— И да, вы правы, сударь, — голос профессора дрогнул от сдерживаемого профессионального азарта. — Я чрезвычайно хотел бы с вами поговорить. Ее сиятельство нынче слаба, но, насколько я могу судить, состояние ее стабильно. Ей нужен лишь покой и укрепляющие микстуры. А вот то, что сделали вы… Я обязан узнать, как вы вернули ее с той стороны.
Настя мягко отпустила мое запястье, бросив на меня долгий, многозначительный взгляд.
— Позвольте, сударь, я смогу развлечь… простите, но…
— Ваше Императорское высочество, позвольте представиться и представить мою супругу, — спохватился я.
Екатерина Павловна. Милая женщина. Она быда невысокая, хрупкая, симпатичная — да что там скромничать, настоящая красавица. И это даже учитывая то, что она совсем недавно перенесла тяжелые роды. На ее бледном лице, пусть и искусно припудренном и замазанном дорогим кремом, все еще угадывались тонкие сеточки лопнувших от напряжения капилляров. Видимо, появление ребенка на свет далось ей ох как нелегко.
— Можете поговорить. Я развлеку Анастасию Григорьевну, — сказала жена генерал-губернатор, но главнее, что сестра императора. — Наталья Владимировна, графиня Салтыкова, мне словно тетка. Потому она тут, приехала поздравить с рождением нашего сына. И вы спасли ее… Обращайтесь, господин Дьячков, если нужда будет.
И тут же Екатерина Павловна взяла под руку Настю и женщины оставили нашу компанию. Проводив жену взглядом, я повернулся к ожидавшему меня профессору.
Наш обстоятельный и долгий разговор с доктором Мухиным состоялся в пустующей малой гостиной, вдали от бальной суеты и любопытных ушей. Опустившись в глубокие кожаные кресла, мы оказались отделены от высшего света лишь тяжелыми дубовыми дверями.
— Ефрем Осипович, давайте сразу расставим точки над «i», — начал я, глядя прямо в умные, цепкие глаза собеседника. — Если вы хотите, чтобы я выложил вам многое из медицины — из того, что еще никем не открыто, и о чем пока не можете знать ни вы, ни любой другой медик на Земле, — то у меня есть одно непреложное условие. Вы не будете спрашивать, откуда я всё это знаю. Я говорю — вы слушаете. А примете ли вы мои слова на веру, решите ли проверить их на практике — дело сугубо ваше. Но я абсолютно уверен: о некоторых вещах, которые я сегодня назову. А вы, как блестящий практик, либо уже смутно догадываетесь сами, либо неизбежно придете к таким выводам в самое ближайшее время.
Конечно, перед разговором в моей голове проносились мысли выдумать какую-нибудь правдоподобную легенду, почему это я знаю то, чего никто более знать не может. Прикрыться ли мифическими китайскими трактатами, случайно найденными индийскими научными трудами, списать всё на божественное провидение или озарение. Но для человека науки всё это выглядело бы как дешевая сказка, которая мигом сделала бы из меня в его глазах шарлатана и пустозвона. Понятно же, что о многом из того, что я собирался сказать, никакие древние китайцы знать физически не могли. А вывалить на этого человека я хотел если не всё, то очень многое.
Прогрессорство в области медицины — это, на мой взгляд, одна из первейших и важнейших моих миссий в этом времени. Жизнь хрупка. И я хотел оградить себя и своих близких от глупых смертей из-за банального заражения крови или неправильно сросшейся кости. Ибо я ни разу не дипломированный доктор. Да, какие-то базовые принципы — как спасти утопающего, как сделать непрямой массаж сердца, как наложить жгут, плюс кое-что из современной военно-полевой медицины — были мне доступны и крепко сидели в памяти.
Но ведь эти знания нужно внедрять в массы. Нужно изучать их с научной точки зрения, ставить опыты, подбирать дозировки, искать пациентов, готовых эти новшества на себе испробовать.
И для этой роли Мухин подходил идеально. Он показался мне фигурой куда более масштабной и надежной, чем тот же доктор Берг из Ярославля. Тот, провинциальный эскулап, до сих пор не удосужился написать даже пару строчек про то, как использовать гипс при переломах.
То ли у него времени не хватало, то ли академических знаний, то ли просто писательского таланта. Подлечив господина Соца, Берг, кажется, почти и думать забыл про это революционное новшество. Впрочем, его можно понять: уездная практика — это в основном простуды, чахотка, лихорадки да кишечные инфекции. А со всяческими переломами на селе традиционно разбираются
