Спорить с сестрой императора было сродни самоубийству.
— Всенепременно, Ваше Императорское Высочество… — выдавил он из себя, словно проглотив камень.
— Когда? — Анна Павловна, не теряя темпа, развернулась к Голенищеву-Кутузову.
— Полагаю… к зиме следующего года это будет вполне возможно устроить, — быстро ответил Павел Иванович, ослепленный своей маленькой победой.
И только произнеся эти слова, встретившись с холодным, торжествующим взглядом Анны Павловны, Голенищев-Кутузов с леденящим ужасом осознал, что натворил.
Поддавшись эмоциям, купившись на изящную провокацию Великой княжны, он только что добровольно залез в эту же лодку. Он сам назначил срок. Теперь это был не просто спор Карамзина с каким-то учителем. Теперь на кону стояла репутация самого Голенищева-Кутузова. Если этот Дьячков провалится, весь Петербург поднимет на смех именно его, Павла Ивановича.
«Нужно срочно отписать Покровским, — панически забилась мысль в голове Кутузова, пока он почтительно кланялся Великой княжне. — Срочно! Пусть вывернутся наизнанку, но заставят этого Дьячкова готовить своих недорослей так, как не готовили спартанцев! Иначе он потянет на дно нас обоих…»
* * *
Тверь.
30 декабря 1810 года.
И всё же, как бы далеко ни шагнул прогресс в моем родном будущем, я не устаю поражаться тому, как безупречно и молниеносно работает «сарафанное радио» в начале девятнадцатого века. О каком-то, казалось бы, не особо существенном, сугубо салонном споре между инспектором Голенищевым-Кутузовым и историографом Карамзиным в Ярославле узнали уже через две недели после случившегося.
И теперь мою скромную фигуру и мое имя с упоением полоскал каждый, кому не лень. Энергию бы этих людей — да в мирное русло, например, в поле поработать, цены бы им не было! Но увы, языки у здешней публики настолько натружены и мускулисты от постоянных сплетен, что лениться перемывать кости внезапно вспыхнувшей «звезде» нынешнее высшее общество ни за что не станет.
С другой стороны, я прекрасно понимал: даже черный пиар — это все равно пиар. Тот факт, что в горячем споре между двумя глыбами, лидерами противоборствующих лагерей в вопросах культуры и просвещения, прозвучали мои стихи (или хотя бы упоминание оных), падал звонкой золотой монетой исключительно в мою копилку.
Столичный издатель Плавильщиков со мной больше не связывался. Ну да, мобильных телефонов здесь нет, не позвонишь, чтобы спросить «как дела?» и забить эту… как говорили в оставленном мной будущем «стрелку» в кофейне. Зато люди уже шепнули, что моей персоной всерьез заинтересовался другой, не менее хваткий печатник. Теперь добрая половина губернии смотрела на меня чуть ли не как на будущего миллионера.
А уж моей супруге и вовсе доставалось по полной программе. Местные кумушки теперь воспринимали ее как коварную светскую львицу, хищную охотницу до чужих состояний. Мол, эта простушка неспроста меня окрутила: наверняка чуяла, стерва, что я скоро буду при больших деньгах, не за нищего же замуж выходила!
Впрочем, денег этих — тех самых сказочных барышей, которые уже подсчитало в моих карманах завистливое общество, — у меня пока не было и в помине. Но мы уж точно не жили впроголодь. Даже если бы наше финансовое состояние складывалось исключительно из моих казенных окладов, на эти средства вполне можно было прожить на уровне весьма удачливого мещанина. Ну, может, чуть ниже минимального порога приличного дворянского дохода.
Все эти мысли лениво текли в моей голове, пока я стоял у мраморной колонны, наблюдая за кружащимися в вальсе парами.
Дворец генерал-губернатора, принца Георга Ольденбургского, сегодня поражал своим великолепием. Давали грандиозный новогодний и рождественский бал. Парадная резиденция сияла тысячами восковых свечей в хрустальных люстрах, отбрасывая золотые блики на наборный паркет и венецианские зеркала.
Вопреки традициям, которые когда-нибудь позже укоренятся в России, никакой рождественской елки в бальной зале не было — этот обычай еще не успел войти в моду. Вместо хвои углы огромного зала украшали экзотические кадочные растения из теплых оранжерей: раскидистые пальмы и фикусы, обвитые шелковыми лентами. Вдоль стен на серебряных жардиньерках благоухали живые белые розы и гиацинты, создавая иллюзию весеннего сада посреди суровой, трескучей русской зимы. Воздух был напоен ароматами дорогих французских духов, жженого воска, цитрусов и тонким запахом горячего пунша.
Дамы блистали бриллиантами и глубокими декольте, кавалеры щеголяли расшитыми золотом мундирами. Оркестр на балконе играл так упоительно, что, казалось, сама музыка заставляет пламя свечей трепетать.
— Как поживаете? — раздался вдруг рядом со мной мягкий, чуть грассирующий голос с легким немецким акцентом.
Я обернулся и учтиво склонил голову. Передо мной стоял сам хозяин торжества, генерал-губернатор принц Ольденбургский.
— Благодарю, ваша светлость. Молитвами к Богу и вашими неусыпными попечениями на благо генерал-губернаторства, — ответил я безукоризненно гладко, по-великосветски.
Принц выглядел по-настоящему счастливым. И чисто по-человечески, по-мужски, я его прекрасно понимал. Рождение первенца — это грандиозное событие для любого мужчины. А уж если этот первенец рожден от любимой супруги, которая к тому же приходится родной сестрой самому императору Александру I… это возносило Ольденбургского на вершину политического Олимпа. Общество гадало, какой же подарок новорожденному племяннику будет от государя.
Понимая это, многие гости прямо сейчас из кожи вон лезли, стараясь еще больше угодить генерал-губернатору, грубо льстили ему, искали с ним встречи, ловили каждый его взгляд.
Но я встреч с Ольденбургским избегал. И причиной тому была его тайна. Опасная тайна, о которой, как мне порой казалось, мог догадываться кто-то еще в этом зале, делая наше тесное общение нежелательным. Я знал то, чего не должна была знать обожаемая супруга принца: секретарь генерал-губернатора исправно, из месяца в месяц, передавал через баронессу Кольберг серебро на содержание незаконнорожденного сына принца — маленького Андрюши. Мальчика, которого волею судеб сейчас воспитывал я.
Кстати, мне так до сих пор и не удалось выяснить, какую именно сумму стервозная баронесса Кольберг изначально потребовала с принца. Не то чтобы я не собирался довольствоваться теми четырьмястами рублями, которые эта властная вдова брезгливо отстегивала на содержание малыша. Но, как и любому нормальному человеку, мне был глубоко отвратителен сам факт того, что на мне могут наживаться. Я был почти уверен, что баронесса безбожно ворует часть губернаторских денег. Вопрос был лишь в том — сколько именно оседает в ее ридикюле?
— А как поживает ваш Фонд? Знаете ли вы, что вашими делами весьма живо заинтересовались в Петербурге? — неожиданно перейдя на немецкий язык, негромко спросил меня принц.
Его тон изменился, став из светски-вежливого каким-то цепким, деловым.
— Благодарю. Смею вас заверить, что веду бумаги по Фонду в идеальном порядке, без утайки и обмана, — так же на немецком, спокойно ответил я, глядя ему прямо в глаза.
И тут счастливая улыбка гордого
