гору, и для кухонных нужд мы наняли стряпуху. Но вот незадача: так уж выходило, что я либо плотно обедал в столовой гимназии, обсуждая дела с коллегами, либо вел переговоры в трактирах или богатых домах, где любая деловая встреча редко… да никогда она не обходилась без того, чтобы гостя не накормили до отвала расстегаями, икрой и поросятами!
Я подошел к жене и обнял ее за талию, притягивая к себе.
— Я, может, по еде и не голодный, — шепнул я ей на ухо, вдыхая аромат ее волос, — но вот по тебе, душа моя, изголодался страшно.
Настя фыркнула, слегка отстраняясь, но в глазах ее прыгали веселые искорки.
— Похабные стишки у тебя получаются, господин Наставник! — с притворной строгостью сказала она. — Но, чего греха таить, они мне нравятся.
Она осторожно заглянула в приоткрытую дверь соседней комнаты. Там, на пушистом ковре, увлеченно играл с расписными матрешками наш маленький Андрюша. Настя сама себе удовлетворенно кивнула, убедившись, что ребенок при деле и ничего не натворит в ближайшие полчаса. Затем она деловито взяла меня за руку и настойчиво потянула к лестнице, ведущей наверх, в нашу спальню.
Глядя на ее разрумянившееся лицо и чувствуя тепло ее руки, я счастливо улыбнулся.
Нет, определенно, я люблю эту жизнь. И этот девятнадцатый век мне нравится все больше и больше.
— Я хочу от тебя ребенка, — требовательно заявила Настя.
Она подошла к кровати, опустилась на четвереньки и с грацией молодой, рассерженной кошки поползла ко мне, лежащему на спине и бессмысленно пялящемуся в побеленный потолок.
Я точно получил бы сейчас звонкую пощечину (правда, сразу после нее последовал бы горячий поцелуй в то место, куда прилетело), если бы Настя только знала, о чем именно я сейчас думаю, пока моя прекрасная нимфа подбирается ко мне.
А думал я, как ни комично это звучит в такой момент, о матрешках. Да, и о так называемой игрушке «Ванька-встанька», он же неваляшка.
А ведь это тоже потенциально отличный бизнес! Вот, к примеру, гимназический надзиратель, Кузьмич, по моим примерным чертежам и лекалам выточил на токарном станке набор разъемных деревянных кукол. Наш учитель рисования их пестро разрисовал (хотя там и немудрено было: румяные щеки да сарафаны в цветочек).
И теперь Андрюша, имея в своем распоряжении огромного ассортимента иных, куда более дорогих и заграничных игрушек, с наибольшим восторгом играет именно с этими расписными бабами-матрешками, вкладывая одну в другую. А потом часами пытается уложить спать пузатого «Ваньку-встаньку», который со звоном упорно возвращается в вертикальное положение, чем несказанно веселит моего сына.
Так что я всерьез размышлял о том, что ребята в моей будущей «школе для трудных подростков» — или, вернее сказать, в детском доме по типу кадетского корпуса или суворовского училища, который я собирался организовать в той самой казарме Пастухова — могут не просто проедать мои деньги. Они вполне способны окупать свое проживание, ну или хотя бы зарабатывать себе на дополнительное, улучшенное питание, хорошую одежду и все те мелочи, которые обязательно потребуются растущим парням.
Я как историк прекрасно знал забавный факт: матрешки, считающиеся во всем мире исконно русской игрушкой, символом России, на самом деле в 1810 году здесь совершенно не известны! И вообще, идея разъемной куклы — это изобретение японцев (точнее, фигурка мудреца Фукурумы), которую завезут в Россию только в самом конце девятнадцатого века. Но кто сказал, что мое присутствие в этом времени не может повлиять на то, чтобы матрешки стали национальным брендом на восемьдесят лет раньше?
Тем более, что особого труда их изготовить не составляет. Уж с чем-с чем, а с деревом русские люди испокон веков умели обращаться виртуозно. Поставить парочку простейших токарных станков с ножным приводом, закупить липовые чурбаки — и дело пойдет! Это для массовости производства. А так, штучно, можно и без станков.
А еще на днях к нашей растущей коммуне беспризорников прибились две девчонки-подростка. Симпатичные, но уже хлебнувшие столько лиха из-за своей привлекательности на ярославском дне, что готовы были взяться за самую черную работу, лишь бы только вырваться из той непролазной грязи, куда их упорно впихивал криминальный мир. Девочки были сестрами, отца и матери не помнили, и защиты им ждать было абсолютно не от кого.
Так вот, одна из них, четырнадцатилетняя Дуняша, как выяснилось, обладала если и не гениальным талантом, то весьма недурными способностями к живописи. Она сходу срисовала угольком кота так, что тот казался живым. Вот она-то и могла бы возглавить «художественный цех»: разукрашивать матрешки, Ваньку-встаньку или раскрасить другие деревянные игрушки, которые точили бы наши мальчишки. Почти взрослые люди, которые еще вчера промышляли на рынке срезанием кошельков да мелким воровством, теперь получат ремесло.
Я даю им шанс. И на ярославском дне уже все знают, что прийти к нам в команду, на бесплатные харчи и теплую койку, становится все сложнее. Я действительно начал жесткий отбор и отсев ребят, которые, узнав о такой, казалось бы, «халяве», начали прибывать даже из соседних уездов и сел.
Из тех, кто останется, я сформирую крепкую, сплоченную организацию парней от шестнадцати до двадцати лет. В хорошем смысле — банду. Которая в скором будущем, получив образование, дисциплину и преданность мне, будет способна решать многие, очень многие задачи. И нет, задачи эти будут носить отнюдь не криминальный характер. Скорее, наоборот — это будет моя личная гвардия, служба безопасности и преданные управляющие для будущих проектов…
— Опять ты думаешь о чем угодно, только не обо мне! — с ноткой искренней обиды сказала Настя.
Мои мысли резко вернулись в реальность. Жена уже нависала надо мной, упираясь руками в грудь, и смотрела прямо мне в глаза, гневно надув губки.
Я не стал ничего отвечать, оправдываться или рассказывать про токарные станки. Вместо этого я просто обхватил ее, легко подмял под себя и занялся самым что ни на есть богоугодным делом.
Хочет ребенка? Так в этом наши желания абсолютно совпадают! Значит, самое время отложить мысли о матрешках и алюминии и хорошенько потрудиться над тем, чтобы желания поскорее воплотились в жизнь.
* * *
Ярославль
17 декабря 1810 года
Воздух был морозным, звенящим, обжигающим легкие при каждом неглубоком вдохе.
Впереди, метрах в тридцати от заветной цели, разворачивалось поистине театральное действо. Главная отвлекающая сила — Марфа, старшая сестра нашей местной художницы. Восемнадцатилетняя красавица, несмотря на кусачий ярославский морозец, стояла с непокрытой головой. Рыжие волосы водопадом рассыпались по плечам. Она так искусно стреляла глазками, так звонко и заливисто смеялась, что матерые лейб-казаки
