class="p1">Тонкий тактический маневр, легкое движение свиты Анны Павловны — и толпа гостей расступилась так, что Карамзин и Голенищев-Кутузов оказались зажаты в невидимый коридор. Они столкнулись лоб в лоб. Отступать было некуда.
— Господин Карамзин, — сухо процедил Голенищев-Кутузов. Его лицо при этом скривилось так, словно он только что разжевал дольку невероятно кислого лимона.
— Господин Голенищев-Кутузов, — зеркально ответил Карамзин, поморщившись с таким видом, будто ему в рот попала гнилая репа.
Они обменялись ледяными кивками и уже готовы были, развернувшись на каблуках, разойтись в разные стороны, как между ними, словно из воздуха, соткалась фигура Анны Павловны.
Ближайший круг гостей мгновенно замолчал. Разговоры стихли. Десятки пар глаз с жадным любопытством уставились на эту троицу. В надушенном воздухе отчетливо запахло грозой и восхитительным скандалом.
Светская биржа замерла в ожидании. Тот, кто сегодня станет свидетелем этой пикировки, завтра получит право пригласить к себе на обед самых влиятельных друзей, чтобы в красках пересказать им подробности. Владеть эксклюзивной информацией о конфликтах на самом верху означало подтвердить свой собственный высочайший статус. Ты есть то, что ты знаешь.
— А расскажите-ка нам, Павел Иванович, — голос Великой княжны прозвучал звонко, разрезая тишину, и плеснул в тлеющие угли целое ведро отборного масла. — Что это за новый сборник стихов и песен, который прямо сейчас готовится к изданию под вашим личным попечительством?
Удар был нанесен с пугающей точностью.
Анна Павловна прекрасно знала, насколько болезненно, насколько неистово ревниво Карамзин относится к любым литературным новинкам, будь то проза или поэзия, которые осмеливались выходить в свет, минуя его персону.
Николай Михайлович искренне считал себя некоронованным императором русской литературы. Незыблемое правило, установленное им самим, гласило: любой автор обязан сначала прийти к нему на поклон. Показать рукопись, смиренно выслушать рецензию, получить высочайшее одобрение историографа, и лишь затем, опираясь на его авторитет, нести труд в типографию.
Издавать сборник без его ведома, да еще и под покровительством заклятого врага? Это был не просто вызов. Это было объявление войны.
— Вы, верно, решили взять под свое крыло и продвигать в свет какую-то очередную бездарность? — ядовито, с плохо скрываемым пренебрежением процедил Карамзин.
Всё. Капкан захлопнулся. Великая княжна, словно бы и вовсе не имея отношения к брошенной спичке, грациозно отвернулась. Она с самым невинным видом заскользила по паркету к другой группе гостей, щедро раздавая улыбки, но не упуская ни единого звука из-за спины.
— Смею вас уверить, Николай Михайлович, что к самому факту издания я не имею ни малейшего отношения, — Голенищев-Кутузов парировал с убийственной светской учтивостью. — Однако я твердо убежден: то, что поистине талантливо, то, что написано с живой душой и искрой Божьей, непременно должно увидеть свет. Подданные Его Величества имеют право читать достойные строки, а не только одобренные в высоких кабинетах.
Карамзин побелел. Это был уже не просто укол, это была пощечина.
— Позвольте же узнать имя этого… гения! — выпалил историограф, уже не в силах удерживать маску ледяного спокойствия.
— О, вы наверняка его вспомните. Это тот самый поразительно дерзкий молодой человек, который имел неосторожность бросить вам вызов. Впрочем, вы стольких юношей уже успели оскорбить своим, скажем так, «участием» в их судьбе, что могли и запамятовать, — Павел Иванович сделал театральную паузу, наслаждаясь моментом. — Сергей Дьячков. Учитель Ярославской гимназии и Демидовского лицея. Весьма, доложу вам, удивительная и многогранная персона.
Сказав это, Голенищев-Кутузов замер, впившись цепким взглядом в лицо оппонента.
Мозг Карамзина лихорадочно заработал. Ярославль… Учитель… И вдруг воспоминание ударило его, как хлыстом. Тот самый наглец! Тот самый провинциальный выскочка, проходимец, который посмел прилюдно усомниться в его, Карамзина, непогрешимости как историка! Николай Михайлович ведь клятвенно обещал стереть его в порошок, закрыть перед ним все двери. А этот наглец не только нашел себе теплое место, но теперь еще и метит в поэты⁈
Аристократическая бледность Карамзина мгновенно сменилась багровыми, неровными пятнами, поползшими от тугого шейного платка к вискам.
— Вижу, что вспомнили, — удовлетворенно констатировал Голенищев-Кутузов. Коротко, торжествующе кивнув, он круто развернулся на каблуках, намереваясь оставить поверженного врага кипеть в собственном соку. Он прекрасно знал Карамзина: дай историографу пару минут, и тот выкует из своего гнева такую словесную рапиру, которой сможет обелить свое имя. Поэтому нужно было уйти на пике триумфа.
— Остановитесь!
Голос Карамзина разорвал гул салона. Это было сказано неприлично громко. Слишком громко для хрустальных сводов Зимнего дворца.
Голенищев-Кутузов, чья рука уже тянулась к серебряному подносу лакея за бокалом победного шампанского, замер. Он медленно обернулся. В его глазах сверкнула сталь. Это переходило границы изящной словесной пикировки. Это пахло открытым скандалом.
— Это вы… мне? — угрожающе, понизив голос до рычания, спросил Павел Иванович.
Воздух в зале можно было резать ножом. И в этот самый момент, когда искра уже готова была упасть на пороховой склад гордости двух вельмож, между ними вновь возникла Анна Павловна.
— Господа! Как вы находите сегодняшний вечер? — проворковала она.
Но ее взгляд не имел ничего общего с мягким тоном. Она смотрела прямо, тяжело, поочередно заглядывая в глаза каждому. Если у правящего императора, Александра Павловича, взгляд был всегда уклончивым, хитрым, маскирующимся под ангельскую доброту, то его сестра владела взором, способным пригвоздить к стене.
В кулуарах шептались, что родись Анна Павловна мужчиной — или устрой она переворот, как ее бабка Екатерина — жесткая юбка управляла бы империей куда решительнее, чем мягкие мужские панталоны брата.
Оба сановника мгновенно подобрались, склонив головы.
— Так в чем же суть вашего жаркого спора? — поинтересовалась Великая княжна, краем глаза отмечая, как замерли гости. Все приглашенные усиленно делали вид, что обсуждают погоду и французские моды, но уши всего салона сейчас были обращены только к этой троице.
— Есть один молодой господин, Ваше Высочество, который имел дерзость бросить профессиональный вызов многоуважаемому Николаю Михайловичу, — начал Голенищев-Кутузов, чувствуя поддержку хозяйки. — Он заявил, что способен подготовить простых провинциальных недорослей так, что в любом научном поединке они превзойдут столичных учеников. И доказал бы, что не только в блистательном Петербурге можно растить славных и ученых сынов нашего Отечества.
— И вы, господин Карамзин, приняли эту занятную перчатку? — Анна Павловна перевела свой тяжелый взгляд на историографа.
— Ваше Высочество, помилуйте, но это же сущий вздор! Фантазии провинциального мечтателя! — попытался отмахнуться Карамзин, чувствуя, как земля уходит из-под ног.
— Не скажите, Николай Михайлович. Это звучит весьма забавно, — губы Анны Павловны изогнулись в предвкушающей улыбке. У нее был абсолютный, звериный нюх на хорошие развлечения. — И я категорически настаиваю: коли уж такой спектакль заявлен, он непременно должен состояться. И состояться именно здесь. В моем салоне.
Карамзин сглотнул.
