жену никто не смеет. Даже если это сам император.
— Да? — Настя вдруг лукаво блеснула глазами, уже справившись с испугом, и, явно стремясь меня подначить и разрядить обстановку, протянула: — А сказывают, государь Александр Павлович весьма статен и неимоверно галантен. Очень, говорят, интересный мужчина…
Я резко повернулся и посмотрел ей прямо в глаза. Веселье с моего лица слетело мгновенно.
— Я сам себе никогда не позволю чинить тебе измену, Настя, — чеканя каждое слово, жестко сказал я. — И тебе этого…
Настя растерянно захлопала глазами, явно не понимая столь бурной эмоции и того, чем именно я так внезапно раздражен.
Можно, конечно, списать всё на то, что в ту секунду я оказался во власти банальной мужской ревности. Но, с другой стороны, это далеко не самое приятное ощущение, когда собственная жена сравнивает тебя с другим мужчиной. Тем более с таким человеком, как император Александр Павлович.
Ну не уважал я его, и ничего не мог с собой поделать! По моему глубокому убеждению, единственное по-настоящему правильное, твердое и честное дело, которое этот самодержец совершит за всю свою жизнь — это то, что он не пойдет на позорное соглашение с Наполеоном. В остальном же к личности Александра и к стилю его правления у меня имелась масса тяжелых, весьма нелицеприятных вопросов.
Я выдохнул, гася вспышку глупого гнева, и осторожно коснулся руки жены.
— Прости, не обижайся, — тихо повинился я, склонившись к ней. — Ты же сама видишь: под меня ни на день не прекращают копать. Вместо того чтобы позволить мне нормально действовать — тем более что делаю я всё это не ради нашей с тобой личной выгоды, а во благо нашего Отечества, — эти интриганы только и знают, что ставить палки в колеса. Оттого и злюсь на ровном месте.
Настя тепло улыбнулась, мгновенно прощая мою резкость. В ее глазах снова заплясали озорные искорки. Решив окончательно свести напряжение на нет и сменить опасную тему, она принялась со мной играть:
— Я тут давеча слышала, как ты одну дивную мелодию себе под нос напевал… Исполнишь ее для меня прилюдно?
— Это о какой же песне ты говоришь? — усмехнулся я, с удовольствием принимая ее правила игры. — О соловье, что ли?
— Ой, да! И ее тоже! — с притворным воодушевлением кивнула она.
— Или, может быть, о песне… «Потому что нельзя быть на свете красивой такой»? — вкрадчиво, чуть понизив голос, процитировал я строчку из далекого будущего.
— Вот-вот! Именно о ней! — щеки Насти мгновенно вспыхнули ярким румянцем.
Столь откровенный комплимент, брошенный прямо посреди чопорного светского бала, сбил ее с толку. Она прелестно растерялась, опустив длинные ресницы, и в этот момент для меня перестали существовать и мстительный принц Ольденбургский, и столичные ревизоры, и грядущая война с французами. Была только она.
— Тогда я начну, пожалуй…
Договорить я не успел. В дальнем конце анфилады, перекрывая грохот оркестра, раздался звон разбитого стекла, женский визг и тяжелый, гулкий удар, от которого вздрогнули хрустальные подвески на люстрах. Музыка оборвалась. В наступившей мертвой тишине кто-то истошно закричал.
От авторов:
Он принёс меч, но не мир. Опер Бешеный, убитый в 1995 м оказался школьником-второгодником в нашем времени. Тем кто убил его 30 лет назад не позавидуешь.
Но он пришёл не мстить. Он пришёл установить справедливость.
История летит вперёд. В разгаре 9й том: https://author.today/work/561616
Начало здесь: https://author.today/work/470570
ВТОРОГОДКА
Д. Ромов
Глава 13
Тверь
30 декабря 1810 года.
На противоположном краю огромного, залитого светом сотен свечей бальной залы продолжала кричать женщина. Она не звала на помощь, а скорее захлебывалась короткими, истеричными междометиями. Музыка еще играла, но туда, ломая чинный порядок танца, уже повалил народ, снедаемый жгучим любопытством к чужой беде.
Сперва хотел проигнорировать суету. Не настолько уж я любопытен, чтобы лезть в эпицентр каждого светского скандала. Но, поразмыслив секунду, понял: останься я стоять в стороне с бокалом в руке, местное общество сочтет меня человеком черствым и не способным к элементарному состраданию.
— Ну пошли же смотреть, что случилось! — Настя нетерпеливо потянула меня за рукав еще до того, как я окончательно принял решение сдвинуться с места.
— Графиня Салтыкова упала замертво, — услужливо, с придыханием шепнул мне кто-то в спину, опережая мои вопросы.
Да уж. Люди этого времени, пожалуй, были еще более падки на зрелища, чем в оставленном мною будущем. Из-за нехватки настоящих событий местная аристократия готова была сломать глаза, лишь бы увидеть нечто эдакое, что потом можно будет неделями сладострастно обсасывать на светских раутах.
Не знаю, что именно заставило меня ринуться вперед, расталкивая плечами плотную стену зевак, словно ледокол, ломающий весенний лед. Да нет, лукавлю, прекрасно знаю. Обыкновенная человечность. Я просто физически не мог пройти мимо ситуации, где моих знаний могло хватить для помощи. Особенно теперь, когда вопрос стоял о чьей-то жизни и смерти. Будь на полу мой личный враг, я бы еще дважды подумал, прежде чем рвать на груди рубаху.
Но Салтыкова была милой старушкой. Она даже как-то приветливо поздоровалась со мной на днях, хотя мы и не были официально представлены. При ее колоссальном статусе главы великого рода она вполне могла бы позволить себе лишь надменно взирать на суетящихся вокруг нее провинциальных дворянчиков, заглядывающих ей в рот, но она оставалась живым и приятным человеком.
— Расступитесь! — рявкнул я, отодвигая с дороги какого-то растерянного корнета.
Неохотно, шелестя шелками и недовольно перешептываясь, толпа все же уступила мне место в первом ряду этого импровизированного зрительного зала.
Вот и она. Графиня Салтыкова. Если смотреть на нее моими глазами — глазами человека из будущего, занявшего чужое тело в начале девятнадцатого века, — выглядела она для своих лет весьма неплохо. Никакой старческой одутловатости, никаких тяжелых мешков под глазами. Лицо моложавое, породистое, ухоженное. Сейчас бледновата. Ну так… скорее всего ведь покойница.
Прямо над ней, прямо на паркете, стоял на коленях мужчина лет сорока. По его уверенным, скупым движениям я сразу признал медика. Он вполне профессионально поднес два пальца к сонной артерии женщины, выждал секунду и с явным сожалением отрицательно покачал головой. Затем полез во внутренний карман сюртука за небольшим зеркальцем, чтобы поднести его к губам графини.
В этот момент мозг словно отключился, уступив место вбитым на подкорку рефлексам.
Я рванул вперед, упал рядом и с силой ударил кулаком в нижнюю треть грудины Салтыковой. Прекардиальный удар. Зал дружно ахнул. Не дав никому опомниться, я бесцеремонно оседлал бедра лежащей графини, накрыл ладонью ладонь и начал жесткий непрямой массаж
