странице с нашими с Сенсеем селфи и сканом письма от руки. Читать на глянцевой, бликующей от света фонарика бумаге сложно, но я не сдаюсь и всё-таки разбираю весь текст, от которого начинает щипать в глазах.
Злата!
Мне казалось, что мы живём в параллельных вселенных, даже учась в одном классе. Я не помнил, когда мы последний раз разговаривали и о чём. А потом ты снова ворвалась в мою жизнь. Мне ужасно не хотелось пускать в неё тебя: ты всегда и во всё вносишь очень много шума. И я ещё не забыл, каково это – быть Олафом. Но как я ни пытался закрыть дверь перед тобой, ты всё равно нашла «пожарную лестницу» ко мне. Это сбивает с толку, но одно я знаю точно: в этот раз я не хочу упускать тебя из вида.
Я перебрал множество фотографий, и оказалось, что мы всегда были рядом. Кроме твоих танцев. Я знаю, как это важно для тебя, и надеюсь, что ты снова вернёшься к ним (даже если это означает, что тебя постоянно будет обнимать другой: ты точно не хочешь подумать над одиночными танцами?). А я буду рядом с тобой, чтобы тебе больше никогда не было страшно.
Арсений
P. S. А теперь переверни страницу!
Переворачиваю, чуть не выронив телефон из руки, придерживающей одеяло над головой. И всё-таки роняю его, не сдержав смеха. Кое-как размещаю телефон фонариком вверх на кровати и ещё раз рассматриваю страницу. На ней Сенсей пытается отобрать у сестры куклу Эльзы. А внизу подпись: «Она должна была быть твоей, но, как видишь, отобрать не получается. Если захочешь – куплю тебе другую».
Засыпаю, обняв альбом. Скоро всё будет хорошо.
Глава 20
Смотрю на переписку с Сенсеем двухнедельной давности.
Я в 08:21:
– Хочу куклу Эльзы!
Арсений в 09:22:
– Бывает.
Я в 09:26:
– Я просмотрела фотоальбом… Спасибо.
Арсений в 09:27:
– Не за что. Можешь сжечь.
Я в 10:03:
– Вообще-то мне больно!
Арсений в 15:06:
– Сочувствую.
После этого «Сочувствую» я больше ему не пишу. Только один раз – дежурно поздравляю с Новым годом. Получаю такой же безликий ответ: «С НГ!» – даже без пожелания здоровья. И больше ничего.
Зато каждый день пишет Юля (и почему я её до сих пор не заблокировала?), спрашивает, как мои дела, получает дежурное: «Лучше некуда», – и замолкает.
Куда с большей охотой я отвечаю Демьяну. Он записывает мне забавные «кружочки» и благодарит за внеплановый отдых: Степанида махнула на нас рукой и согласилась, что лучше пропустить этот незадавшийся сезон, чем тасовать пары. Мне она пишет редко, но постоянно держит связь с мамой – мама стонет, получая от неё очередные указания по реабилитации. Но честно выполняет.
В один из дней мне внезапно звонит Инна. Долго и настойчиво – так, что я сдаюсь и всё-таки отвечаю раньше, чем она сбрасывает вызов.
– Говорила я тебе: выбирай соло, – хохочет она в трубку, даже не поздоровавшись.
– Добрый день, Инна Георгиевна, – вношу в разговор хоть немного вежливости. – Вообще-то я получила травму как раз на сольном исполнении.
– Бывает. Ну что, ощущаешь себя самой несчастной на свете? Рыдаешь и думаешь, что твоя жизнь в спорте окончена? – Инна явно брала у Степаниды уроки не только танцев, но и сарказма.
– Нет, – вру. Судя по смешку Инны, она тоже это понимает.
– А я – да! Лежала в палате, смотрела в потолок и думала, что меня никто не понимает… Что я первая и последняя такая. Ты, конечно, не я, но если вдруг однажды ты решишь, что это повод сдаться, то помни: лучше до боли быть лягушкой, взбивающей масло, чем тонуть в молоке сожалений. Ну и хоть Степанида, – Инна впервые при мне называет Аиду Ивановну прозвищем, – тот ещё зверь, но своих птенцов она даже с того света зубами выгрызет. Так что запасаюсь билетами в первый ряд на следующий сезон. Но если выгонит, приходи ко мне – люблю несчастных и обиженных. А пока давай лечись!
И сбрасывает звонок до того, как я успеваю попрощаться.
Не знаю, что движет мной – доброта или, наоборот, некое ехидство, но я скидываю Юле контакт Инны с комментарием: «Напиши ей, мне кажется, вы найдёте общий язык». И наконец ставлю её в блок: мне надо отдохнуть от неё, а ей, наверное, от меня.
Сенсея я тоже блокирую, сама не знаю зачем. Ему до меня всё равно нет никакого дела – вот и в открытке от класса, которую мне передаёт Ева, не нашлось места для его пожелания. Хотя даже Алиса и Беркут оставили пару поддерживающих слов.
– Злата, оторвись ты уже от этого телефона, – ворчит мама. – Ты всё услышала, что я сказала?
– Да. Подождать, когда меня вызовут, отдать направление, пройти все процедуры и позвонить тебе, – перечисляю все её наставления. Возится как с маленькой.
– Может, мне всё-таки остаться? – сомневается мама, озираясь по сторонам, будто кто-то из таких же несчастных калек, как я, в очереди к врачу может меня съесть или похитить.
– Иди уже! Я справлюсь. Если что, позвоню. – Мамина суета раздражает. Мне и так не улыбается здесь сидеть, ещё и её бесконечные вскакивания, причитания и возмущения, почему очередь так медленно движется, я не выдержу.
Мама с сомнением уходит, предварительно ещё раз оглядев толпу, словно запоминая каждого.
Периодически в коридоре возникает медсестра. Пересчитывает пациентов, вздыхает, требует предъявить бумажки и уводит нескольких счастливцев с собой. Я в их число пока не попадаю.
В чём смысл записываться на конкретное время, если всё равно приём идёт в порядке живой очереди?
Ладно, мне некуда спешить. Какая разница, где тупить в интернете. Жалко, что наушники забыла, могла бы видео посмотреть.
И тогда прослушала бы знакомый до боли голос:
– Кто последний в сто седьмой?
Поднимаю глаза от экрана, чтобы удостовериться: это и правда Сенсей, с «закованной» в лангетку рукой.
– Я, – отзывается пожилой мужчина с гипсом почти на всю ногу. – Но там вызывают.
Сенсей серьёзно кивает, а после оглядывает сидящих, подыскивая себе место. Тут мы и встречаемся взглядами.
Возможно, ему не видна моя нога, потому что он только холодно кивает и остаётся стоять. Ни грамма сочувствия.
Я тоже оглядываюсь по сторонам. Ни одного свободного места. Хорошо, что у него сломана рука, а не нога. Может и постоять.
Не
