Хорошо…
Фирсов вдруг прервал свой смех и нахмурился.
— Я хочу попросить за Анатолия Владимировича Тарасова, тренера ЦСКА.
Фирсов выжидательно посмотрел на меня.
— Я знаю кто такой Анатолий Владимирович Тарасов, — сказал я. — Что с ним?
— У него сердце, — сказал Фирсов и понурился. — И депрессия.
— Депрессия⁈ У Тарасова⁈ — удивился я, потому что в ЦСКА все знали его знаменитую фразу: «В хоккей с кислым лицом не играют», которую то и дело повторяли тренера ДЮСШ. Тарасов был настоящим психологом-практиком.
— Ну, как депрессия? Сильно он переживает. Он же с самим Брежневым поссорился! Отказался сделать ничью с чехами на олимпиаде. И чехи стали третьими. Вот тогда его и… Написали они тогда заявления с Чернышёвым и ушли из сборной.
— Так, старшим же тренером Чернышёв был. Он принимал решение по игре с чехами. Зачем Тарасов заявление писал? Он же был вторым?
Фирсов с удивлением посмотрел на меня.
— А как иначе? Они же друзья! И вместе принимали решение. Они даже с нами советовались перед игрой. Я тоже был за то, чтобы играть в полную силу. Это спорт, а не балет! Это там поддержки, фуэте всякие, а у нас сражение без компромиссов! И… Олимпиада и политика не совместимы!
— Хм! На счёт этого я бы с вами поспорил, но… С хоккеем всё понятно. Но вы так и не сказали, что с Тарасовым? Что вы от меня хотите всё-таки? Чтобы я что?
Фирсов посмотрел вокруг и наклонившись к моей голове сказал:
— Ты, Паша, говорят, с Леонидом Ильичом на «короткой ноге». Исцелил его, говорят. И с внуками его всё лето занимался. В Ялте у них на «даче» гостил тем летом…
Он снова замолчал, словно не решаясь продолжить, но всё же проговорил:
— Это, наверное глупо… Рассчитывать взрослым мужикам на помощь подростка… Однако не за себя прошу… Пусть вернут Анатолия Владимировича в сборную. Чемпионат мира в том году завалили. Они ведь и меня из сборной удалили. На серию не взяли!
В голосе Фирсова слышалась обида.
— Вас-то почему? — спросил я только, чтобы что-то спросить.
— Бобров меня в Спартаке не пропускал. Почему я и ушёл в шестьдесят первом в ЦСКА. А тут… Они с Тарасовым всю жизнь на ножах, вот я и попал. А мне без хоккея никак нельзя. И просто в команде, а не в сборной прозябать тоже не могу. А прошлый чемпионат мира уже завалили…
Такого «наезда» на звезду футбола и хоккея я от Фирсова не ожидал.
— Это он на Всеволода, хм, Боброва? — подумал я. — Это он серьёзно? Бобров как тренер не таким результативным был, каким был игроком, и как тренер Тарасов, но чтобы вот так? Хм!
— Я извиняюсь, Анатолий Васильевич, вам сейчас сколько лет? — спроси я.
Хоккеист отвёл глаза и вздохнул.
— Тридцать два стукнуло.
— У нас сейчас так много молодых талантов, что вам будет сложно с ними конкурировать. Посвятите себя тренерской работе. В балете ещё раньше со сцены уходят. А в гимнастике. Вон, моя Светлана уже не соответствует. Пришлось на хоккей переквалифицироваться.
— Это ты про ту девчонку, что финальную шайбу забросила⁈ — сразу восхитился Фирсов. — Огонь девчонка! У неё такая обводка, что и я позавидовал. А удар⁈ Она же, если бы попала во вратаря, то ему бы мало не показалось. Как я, помнится, расколотил шайбой каску Саши Сидельникова из «Крылышек». Так то я, — мужик, а она — девчонка.
Я слушал Фирсова и отмечал, что в нём одновременно просматривалась и простота, и сердечность, и забота о ближнем, и бесхитростная тревога о своём будущем. Длянего, я понял, слишком неожиданно закончилась карьера. Не готов он был к такому резкому торможению.
— Я обязательно поговорю с Леонидом Ильичом, — сказал я. — о при случае. Не могу же я ему звонить и просить о встрече?
— Да, нет… Это понятно, — засмущался т как-то вдруг «сдулся» лучший хоккеист СССР семьдесят первого года. — Ты извини. Я накинулся на тебя. На самом деле я понимаю Боброва. Он выбирал из троих — либо Рагулин, либо Давыдов, либо я. Взял Рагулина. Сашка тоже моего года рождения, сорок первого.
— Ну и тоже в семьдесят третьем закончит играть и перейдёт на тренерскую работу, — «ляпнул» я. — Такова судьба спортсменов.
— В НХЛ не смотрят на возраст, — буркнул Фирсов. — Меня приглашали…
— А вот об этом забудьте, Анатолий Васильевич. Если не хотите сделаться невыездным.
Хоккеист нахмурился и посмотрел на меня.
— Говорил мне Валерка Харламов, что ты ему будущее предсказал, да не поверилось мне. А сейчас ты и про Рагулина и про меня…
— Я не Валерию Харламов будущее предсказал, а его отцу. А про вас и Рагулина знаю будущее, да. Бывают у меня «накаты» просветления.
— Ну-ну, скажи, — хмыкнув, попросил Фирсов.
— Вы уже сейчас тренируете ЦСКА, а в семьдесят четвёртом поедите тренером на серию сборной СССР в Канаду. И пригласит вас в сборную тренером никто иной, как Всеволод Михайлович Бобров.
— Иди ты, — расплылся в удивлённой улыбке Фирсов.
— Но в Канаде вам не стоит обращать внимание на приглашение вас тренером в «Монреаль Канадиенс» и «Бостон Брюинз». Вас всё равно не отпустят, но отношение к вам станет настороженным. Зато вас потом в семьдесят шестом назначат главным тренером юношеской сборной СССР и она станет призёром чемпионата Европы. И тогда вас пригласят в Польский клуб «Легия», где вы проработаете до восьмидесятого года. Достаточно?
Фирсов сидел и слушал меня, чуть приоткрыв рот. Его массивная челюсть буквально отвисла.
— Ну, ты… Точно, как Вольф Мессинг.
Я усмехнулся.
— Э-э-э… А точно меня Бобров в сборную возьмёт тренером?
— Точно.
— Э-э-э… Он в Канаде… Бобров… Когда ребята серию в том году играли…
— Так, вот, там Всеволод Михайлович, ребята рассказывали, чуть не умер. С сердцем у него проблемы.
— Я слышал про колени, — сказал я. — Он же из-за них футбол оставил? Из-за коленей?
Фирсов кивнул.
— Из-за коленей, да. Там у него тоже всё, кхм, очень не хорошо. Но колени — это, наверное, сложно починить. В них уже какие-то изменения произошли. Врачи говорят, что такое не лечится.
— И вы хотите, чтобы я попробовал его исцелить? — удивился я резкому
