А в этом случае естественно, что она должна обладать таким же, как все прочие, строением: иерархическою и монархическою организациею власти, сводом законов (6), имуществом, территорией, международным положением и т. д. Отличие ее в том, что она не сама возникла и не основана людьми, но установлена Иисусом Христом. «Ecclesia, говорит
Лев XIII, societas est
ortu divina: fine, rebusque fini proxime admoventibus supernaturalis: quod vero coalescit hominibus, humana societas est…» (D. 1959; cp. D. 2052 сл.). Но ведь католическая «супранатуральность» есть худший вид натуральности (2). Как, познавая Иисуса Христа только как человека, убедиться в том, что Он –
Богочеловек? Доверием к Нему. На чем же покоится это доверие? Или на том, что Он – Бог, чего, исповедуя Filioque, знать нельзя, или ни на чем.
Попытки определить Церковь со стороны ее содержания в католическом строе мыслей приводят к некоторой отвлеченно-общей, одинаковой для всех и общеобязательной лишь в меру своей выраженности системе догм, правил, поведения и обрядов. Вселенское понимается как логически или отвлеченно-общее, вселенская церковь – как интернационал, т. е., как произвольно признаваемое отвлеченно-общим ограниченно-национальное (римско-католическое). По собственному самосознанию римская церковь не есть вселенская, соборная. И задача осуществления единой вселенской Церкви и задача воссоединения святых Божиих церквей предстают перед нею как достигаемое человеческими средствами подведение всего под признаваемое общим римско-католическое (D. 1685, 1686). Мнимовселенское раскрывается как ограниченно-национальное или провинциальное. И все это не может остаться только в теоретической сфере. В католической церкви должны господствовать греховные страсти, вытекающие из ее греха – из горделивого уединения или самоутверждения. Именно в ней, как в отъединяющейся от Бога, начало разъединения Тела Христова, источник раскола, что с несомненностью установимо исторически (ср. богословские статьи А. С. Хомякова).
И Церковь и все высказываемое ею нуждаются в обосновании. Но для католичества такое обоснование, очевидно, может заключаться лишь в том, что некоторая часть чисто и всецело человеческих утверждений признается абсолютно истинной и противопоставляется всему остальному. Признание же это (доверие к авторитету Бога, который ведь эмпирически дан только как человеческая идея) уже ничем нe обосновано. Католичество может быть религиею лишь постольку, поскольку оно является религиею авторитета, и до тех пор, пока доверие к самому авторитету не поколеблено (2). Но, раз признав необходимость эмпирически выраженного авторитета, мы должны эмпирически же его определить и гарантировать себя от возможных заблуждений. Так нельзя допустить, чтобы всякий сам определял авторитет и обосновываемое им. Неудобно, далее, дать право безапелляционного и окончательного суждения всем священникам или даже епископам. Ясно, что и тут разногласия эмпирически неизбежны и системы видимо общеобязательных истин не установить. Недостаточною для религии авторитета инстанциею оказывается и вселенский собор. Во-первых, он не может быть авторитетом постоянным и заниматься мелочами повседневности, по поводу которых благочестивая католичка сейчас же бежит к патеру, а персоны более влиятельные обращаются непосредственно к папе (возможно ли дуэль – D. 1889 сл.? и т. д. D. 1863 сл. 1937 сл. 1977). Во-вторых, решение вселенского собора не обладает внешними признаками единодушия, тою «безошибочностью» или «непогрешимостью», которых жаждет католик, и связано с приятием его (как и самого собора) всею Церковью: «разбойничий» Ефесский собор никогда вселенским не был. И глубокое заблуждение утверждать, что для Православия Вселенский Собор так же качественно непогрешим, как для католичества папа: Православие не религия авторитета, а религия свободного, сыновнего отношения к Богу. Католичеству же необходим авторитет постоянный, формально и эмпирически безупречный, даже видимо себе не противоречащий. Такой авторитет может быть только у одного человека.
Однако очевидно: если признать папу, «викария Христа» и «наследника Петра», непогрешимым, т. е. безошибочным, придется, в конце концов согласно «диктату» Григория VII (папа «meritis b. Petri indubitanter efficitur sanctus»), признать папу безгрешным или допустить не только «assistentiam», а и обитание в нем Христа. С другой стороны, и младенцу ясно, что подобный «догмат» опровергается самою историей папства, из которой понтификатов Гонория, Либерия и Вигилия не выкинуть и в которой можно найти и еще кое-что соблазнительное. Такой «догмат» по человеческому разумению опасен и для будущего: вдруг какой-нибудь папа возьмет, да и обмолвится новую или старою ересью. И необходимо признать, что католический «догмат» формулирован с необычайным искусством. «Когда Римский Первосвященник говорит с кафедры (ex cathedra), т. е. когда он, выполняя обязанность (munere fungens) пастыря и учителя всех христиан, по высшему своему апостольскому авторитету определяет на соблюдение вселенскою церковью учение о вере или нравах (doctrinam de fide vel moribus ab universa Ecclesia tenendam definit), тогда он в силу обещанного ему во бл. Петре содействующего присутствия Божественного (per assistendam divinam) изобилует тою непогрешимостью (ea infallibilitate pollere), коею Божественный Искупитель восхотел устроить Церковь Свою (instructam esse voluit) в подлежащем определению учении о вере или нравах. Посему этого рода определения Римского Первосвященника неизменны (irreformabiles) сами по себе, а не по согласию Церкви» (ex sese, non autem ex consensu Ecclesiae. – D. 1839).
Таким образом, сфера безошибочных решений ограничена прежде всего материально – пределами учения о вере и нравственности. Поэтому частные решения Александра VI Борджиа, международная политика пап или одобрение папою турок во время Русско-турецкой войны могли быть и ошибочными. Во-вторых, существуют и формальные ограничения. Папа должен говорить «ех cathedra», т. е. обращаться ко всей Церкви и в качестве пастыря и учителя всех христиан (здесь не «всей Церкви», так как иначе под «догмат» не подвести православных и протестантов: папе подчинен всякий приявший крещение). Только при этих условиях решения папы безошибочны в той мере, которую даровал Церкви Христос, но которая ближайшим образом не определена. Но как же определить, когда соблюдены указанные условия, когда папа говорить «ех cathedra»? Так как во всяком отдельном случае при отсутствии прямого указания (а если есть оно, то «ex cathedra» ли признается данное решение произнесенным «ех cathedra»?) возможны сомнения и споры, ясно, что любое «определение» можно и подвести под «догмат» и не подвести (например, можно утверждать, что Лев I говорил «ех cathedra», а Гонорий, Либерий и Пелагий высказывали свои частные мнения). Практически «безошибочное» в папских «определениях» определяет особая ученая, но уже вовсе не безошибочная комиссия. И таким образом перед нами вместо обладающего жизненным значением догмата просто платоническое провозглашение отвлеченного понятия непогрешимости и – фактически – безошибочно ошибающийся человек. В признании этого нет, конечно, особого вреда для души, но нет и особенной пользы, если только не считать пользою душевное спокойствие ленивых и убоявшихся своей свободы людей, не сынов, а рабов.
Догмат папской непогрешимости – testimonium paupertatis католической веры (2). Если абсолютность истины определяется только человеческими, относительными критериями, рано или поздно неизбежна замена данной системы
