католический ответ дан
Августином и повторен
Фомою Аквинским (Sum. Theol. I, 23, 5 ad 3): «Кроме Божьей воли нет никакого основания тому, отчего этих Бог предызбрал к славе, а тех отверг». Посему говорит Августин (In Ioan. 26, 2): «Почему этих Бог влечет, а тех не влечет, о том не пытайся судить, если не хочешь ошибиться». Но ведь это не ответ, а католическое учение о вторичной, последующей воле Бога спасти людей, которая абсолютна, но относится лишь к некоторым, т. е. о предопределении (praedestinatio) в собственном смысли слова. Неуловимо сливаясь с предваряющей волей Божьей, Божье предопределение или предназначение избираемых к вечному спасению обосновано единственно свободною Благостью Божьей, а не заслугами человека (
ante praevisa merita). И опять-таки здесь не оказывается свободного места человеческой свободе. Желая ее спасти, католики различают дарование спасающей благодати (praedestinatio ad gratiam) и дарование блаженства или славы (praedestinatio ad gloriam) и в процессе достижения этого блаженства (ordo exsecutionis) выдвигают человеческую заслугу. Так становится возможною постановка вопроса об основании «предопределения к славе» (ordo intentionis), и часть богословов (молинисты) учит о том, что оно обусловлено заслугами (
post praevisa merita). Однако проблема лишь отодвинута и запутана.
Частная поправка не меняет существа дела (предопределение в целом остается безусловным), а только позволяет сознательно или бессознательно совершать quaternio terminorum, играя многосмысленностью терминов. К тому же, и решение получается лишь словесное, так как сами заслуги (merita) всецело обусловлены благодатью. Единственный никем и ничем не обусловленный источник благодати – Бог (D. 779); и она не может быть приобретена каким-либо добрым делом. Всякая заслуга лишь дар Божий. И если католицизм утверждает содействие Божьей благодати свободной воле (cooperatio – Trident, s. 6 с. 4), он сам себе противоречит и сам себя запутывает в своих «дистинкциях», во второй раз отодвигая проблему. Благодать (gratia prima, g. vocationis) без всякой заслуги и воли данного человека призывает и предрасполагает его к спасению. Благодать же делает его способным к добрым делам и соучастником ее деятельности (gratia praeveniens – g. excitans – g. concomitans – g. adiuvans – g. perseverantiae – g. subsequens). Содействующая благодать (g. cooperans) достаточна для спасения. Но тогда человеческая свобода – чистейшая фикция. И вот для спасения свободы изобретается тончайшая дистинкция. Конечно, благодать достаточна, но она может быть либо чисто достаточною (mere sufficiens), либо истинно достаточною (vere sufficiens); и второю она бывает лишь в том случае, если человек не отказывает ей в своем содействии. Попробуйте-ка после таких мудрований сказать, достаточна или недостаточна для спасения благодать, существует или не существует свобода воли! Остается только последовать мудрому папскому решению и запретить дальнейшие споры о благодати (ср. 3). Во всяком случае, благодать, как «gratia creata», не Бог (осуждение Quesnel, ср. D 1360 сл.) и не человек (Arnauld), а созданное Богом благо, «donum supernaturale», которое действует «in nobis», но или «sine nobis», или «cum nobis». Это или полупелагианство, или абсолютное предопределение (молинизм, янсенизм, кальвинизм).
Очевидно, многоумные католические богословы безнадежно запутались и настолько оглушили себя своими же терминами (одних видов благодати можно насчитать более 30), что утратили всякое чутье к вопиющей противоречивости их теорий и к основной своей ошибке – к разделению Бога и человека. Они не видят, что теория предопределения необходимо является теориею двойного предопределения, ибо Бог создал и погибающих, актом творения уже предопределяя их к гибели. Ведь это не только слова, что Бог в «reprobatio» грешников определяет лишь кару и лишенность благодати (что уже не безразлично), а грехи, происходящие из свободной воли, лишь допускает. И усилия молинистов частично(!) обусловить «репробацию» грехами (post praevisa demerita) – плод трогательной наивности.
Само собой разумеется, что в католичестве должно подвергнуться искажению и христианское учение о спасении[47]. Разделяя Бога и человека, католицизм отсекает самый корень спасения. Если нет истинного двуединства человека и всеединства человечества (и мира) со Христом и во Христе, невозможна и подлинная, реальная связь человека с Ними, а еще в большей степени – с Богом. Тогда человек может «подражать» Христу, т. е. воспроизводить в себе или повторять Его слова и поступки, но не может достичь ни на одно мгновение такого состояния, когда реально, а не в смысле метафоры будет в нем говорить и действовать сам Христос, сам Бог. Истинное соединение со Христом и Богом становится в католичестве уделом мистиков, которые невольно стремятся к пантеизму, и не понимается как истинное, но – как уподобление (ср. Sum. theol. 1, 13, 9). Поэтому Иисус Христос является Спасителем как пророк и учитель, как законодатель и как первосвященник, приносящий в жертву Себя Самого. Идеею, соединяющею человека с Богом, делается вместо идеи Богочеловечества идея Закона, внешнего и человеку, и Богу. Мистический смысл жертвы Христовой утрачивается: надо было удовлетворить Закон (Справедливость) принесением в жертву праведника, и, в виду неумолимых требований Закона, таким праведником не мог быть обыкновенный человек. Бог создал людей и дал им закон, выполнив который, они могли бы стать блаженными и сынами по усыновлению, но все же разъединенными с Богом. Люди нарушили закон, и Бог искупил их вину, принеся в жертву Праведника (человеческую природу Своего Сына – ср. 5), который, по словам Тридентского Собора, «Своим всесвятейшим страданием на древе крестном заслужил нам оправдание и принес за нас удовлетворение Богу». Таким образом, потенциально людям возвращены были их прежнее состояние и возможность выполнить закон, восстановлено дружественное отношение к ним Бога. Выполнение этого закона и является нравственно-религиозною деятельностью, которая всецело обусловлена и всецело производится трансцендентною благодатью Божьей, но в себе самой остается всецело человеческою (ср. 2) и никоим образом преодолеть грани между своею имманентностью и трансцендентным не может. Остановившись пред неодолимостью человеческого несовершенства, гностик Василид хотел успокоить людей обещанием, что Бог опустит на них пелену «великого неведения», и они сами не будут сознавать своего несовершенства. Эта пелена уже готова – она соткана вековыми трудами католических богословов и философов. Но нам она не нужна, ибо Бог обещал нам устами Своего Единородного Сына Богочеловека Иисуса Христа большее – истинное сыновство, которое не менее реально от того, что оно есть сыновство по благодати, т. е. по бесконечной Всеблагости Божией. Нас не прельщает спасение в том виде, в каком мы существуем, или приблизительно в том же: в отъединении от Бога. Ибо у нас обетование истинного совершенства и истинного обожения, такого неизреченного бытия, когда Бог – всяческое во всем. И мы знаем, что для нас в Иисусе Христе это уже началось и уже осуществляется.
Не сомневаюсь, что многие католики (ср. 6), прочитав это,
