т. е. в самопоклонение, вывод, сделанный католиками, и необходимый, несмотря на словесные осуждения его (D. 1561, 1563, ср. 4, 5). Догматически путем разного рода субтильных различений от этого вывода, пожалуй, уклониться можно, хотя только на словах, ибо он неразрывно связан с Filioque. Но по существу и практически он неизбежен. И он становится очевидным, когда поклонение Телу Иисусову обращается в поклонение конкретным Его «манифестациям» – в культе «Святейшего Сердца». Дело не в том, что на почве культа Сердца Иисусова легко появляются «прелесть» и эротическая скверна (3), а в том, что их появление неизбежно и лежит в самом существе культа, как
поклонения чисто человеческому. Лучше уже несторианство, из которого вытекает лишь «дулия» человеческому, а не «латрия». Впрочем, в конце концов несторианская «дулия» и католическая «латрия» приводят к одному и тому же.
Но, выдвигая поклонение человеческому Телу Иисуса, католичество отъединяет его не только от Божественности, а и от самого человечества. Человечество Иисуса Христа становится, как попутно уже указано выше, особым «привилегированным» человечеством. Христос Иисус не Перворожденный всей твари, не истинный Небесный Адам, разве в переносном смысле слова, и мы с Ним разъединены. Так получает осуществление другая тенденция Filioque (4) – тенденция к разъятию Божественности и Богочеловека. Ибо Христос – единый Богочеловек; и, если отъединено от Бога Его человечество, отъединен от Бога весь Он. В данной связи весьма показательна католическая теория евхаристии.
К сожалению, с половины ХIII в. и православные богословы, недостаточно осмотрительные в своей терминологии, начинают пользоваться латинским понятием «пресуществление» (transsubstantiatio – μετουϭίωϭιϛ), хотя даже сами латиняне до сих пор считают нужным оговаривать свое новшество (напр., «quam quidem conversionem catholica Ecclesia aptissime transsubstantionem appelat», Trident., D 884; cp. D. 877). В последнее время православные – не без влияния католичества – делают это все чаще и даже повторяют метафизически нелепые рассуждения о том, что в таинстве евхаристии при сохранении «акциденций» (вида) хлеба и вина происходит замена их «субстанции» «субстанцией» тела и крови Христовых. Таким образом, приходится предполагать уничтожение (annibilatio) субстанции хлеба и вина (D. 884), чем она уже уравнивается с субстанцией тела и крови Господа. С другой стороны, в виду того, что «акциденции» признаются пребывающими (accidentia remanent), они превращаются в субстанцию, навсегда отделенную от Тела Господнего, самобытную, что есть обожение чистой тварности и первородный грех (ср. 3). Между тем, нет никакой надобности прибегать к весьма сомнительным терминам, «субстанции» и «акциденциям», и выдвигать нелепые метафизические гипотезы. У нас для обозначения совершающегося есть термины ап. Павла – «общение» (ϰοινωνία) и святых отцов – «преложение» (μεταβολή, также μεταποίηϭιϛ, μεταῤῥύϑμιϭιϛ, μεταϭϰευή). Хлеб и вино, не переставая быть хлебом и вином, «прелагаются» в истинное тело и истинную кровь Христовы. Этим утверждается не Лютеровская «impanatio», в которой хлеб и вино просто сосуществуют с Телом и Кровью и которая представляет собою лишь вариант католической теории, но истинное и всецелое превращение или претворение (metapoiesis, conversio) хлеба и вина в Тело и Кровь, так что не остаются не превращенными ни «субстанция», ни «акциденции», хотя всецелость хлеба и вина, будучи освящена (святые отцы пользуются термином τασϰευή ϑαι) и преложена, остается и собою, не погибает. Дело Христово не замена одного мира другим, не уничтожение мира и не отбор от него какой-то части (например, «духовного» бытия, как думали гностики), а преображение и освящение мира, исполнение и обожение его. Христос выше смерти и погибания, и потому умирающее в Нем воскресает, т. е. и не умирает. В Нем из удаленности от Бога и разъединенности с Богом мы возносимся в нераздельное единство с Богом, в Богочеловеческое Бытие, которое есть Полнота Бога Всеблагого, «дабы пред именем Иисуса преклонилось всякое колено небесных, земных и преисподних» (Фил. II, 10).
В таинстве евхаристии во временно-пространственном человечестве осуществляется единосущие его по человечеству со Христом, по Божеству единосущным с Богом (Tria Cap, 8 – D. 220; Chalced. IV 451 – D. 148), но осуществляется так, что все прелагаемое в Тело Иисуса, всецело превращаясь в это Тело, не перестает быть и собою. А чрез человечество в Человека Христа прелагается и весь мир. Католики же, разделяя «субстанцию» и «акциденции», делают «акцидентальное» бытие человека «субстанциальным», самобытным и абсолютно разъединенным с «субстанцией» Тела Христова. Во Христе человечество и мир становятся одною безразличною сущностью, вне которой остается все многообразие тварного. И это тварное многообразие приходится или вопреки действительности отрицать, признавая его иллюзией, только временным, преходящим бытием (что есть отрицание Боговоплощения), или, противопоставляя Христу Человеку, дуалистически обожать. Отсюда в развитии западнохристианской культуры неизбежность релативизма, который можно преодолеть лишь в истинном единстве, во всеединстве со Христом и в истинном Богочеловечестве, отрицание абсолютного смысла жизни, признаваемой временною юдолью испытаний, разочарование в ней и сосредоточение на чисто эмпирических задачах. Отсюда, во-вторых, односторонности спиритуализма, стремление к абсолютно иному, «духовному» или «бессознательному» бытию, либо небытию. Отсюда же, наконец, и абсолютирование эмпирического – идеалы прогресса, социалистического рая и т. п.
Таинство евхаристии есть Боговоплощение Христа, совершающееся чрез преложение Им в Себя всей тварности мира. И совершает это таинство «архиерей» Иисус Христос чрез Церковь Свою, а в Церкви чрез благодатно-преемственно связанного с Ним иерея. Когда совершается евхаристия, она необходимо совершается чрез Церковь, чрез иерея и чрез устанавливаемые Церковью слова и обряды. Но отношения между Иисусом Христом, Церковью, иереем, литургическим чином и таинством нельзя мыслить по типу отношения причинного. Ибо мы не разделяем причастника Телу Христову и Тела Христова, хотя и различаем их, и не разделяем Человечества и Божества во Христе. А только в том случае можно говорить о причинной (или какой-нибудь иной внешней) связи, если есть подобное разделение. Равным образом, не разъединяя Отца и Сына с Духом Святым, мы не должны говорить об особом отъединенном от материального и плотского «духовном бытии» – о бытии абстрактном, отвлеченном. Поэтому никогда мы не скажем, что иерей или произносимые им слова являются причиною таинства, совершают таинство или даже только обуславливают его. Церковь, иерей «совершают» таинство не как сотрудники или соучастники, но как само Тело Христово в меру их преложения в Него. Напротив, стремление католичества разделять Бога и Человека во Христе, Богочеловека Христа и человечество (мир) приводит к резкому разъединению сфер бытия и к пониманию таинства евхаристии (а за ним и других таинств) в категории причинности. А это превращает теургическую деятельность Церкви в магию и католического священника делает из служителя совершителем таинства.
По определению «Римского Катихизиса», таинство «rem esse sensibus subiectam, quae ex Dei institutione sanctitatis et iustitiae tum significandae tum efficiendae vim habet». И вполне понятно, что наряду к утверждением Иисуса Христа, как первого и
