будут спорить, не соглашаться и возмущенно обвинять меня в искажении католической «истины». В искренности их я не усомнюсь. Но я не виноват, что католическая догматика мыслит последовательнее и логичнее, чем они. Я даже радуюсь, что они немного
скорбны головою, так как благодаря этому обстоятельству они непосредственною верою воспринимают христианскую Истину больше и лучше, чем если бы точно следовали постановлениям их пап и соборов (ср. 2). Но то, о чем им говорит в сердце их немудрствующая вера, для католической догматики и теологии является не более как метафорою. Только потому, посягнув на Символ Веры, могла католическая иерархия посягнуть на слова самого Спасителя, устанавливающие таинство евхаристии. Конечно, весь Иисус Христос во всякой евхаристической жертве и во всякой частице ее. Но каждая частица ее есть хлеб и вино, составляется из них, приемлемых последовательно или сразу, однако всегда совместно. И не могут быть случайными слова Христа, который связует тело и хлеб со Своими самоотдачею и страстями, кровь и вино – с очищающим от грехов, искупительным значением Его страстей и «новым заветом в крови» Его. Если даже католики-миряне (в которых почему-то предполагается меньшая осторожность и благоговение в приятии крови Христовой, чем в униатах) по вере своей в приятии хлеба приемлют и кровь Иисуса Христа, отлучение их католическою церковью от вина-крови не менее преступно. Ведь это попытка не допустить непосредственное общение верующих с Иисусом Христом, воспрепятствовать именно «новому завету» их с Ним чрез отпущение им грехов и поставить между Ним и ими посредствующую, отпускающую грехи и законодательствующую иерархию. Это тем естественнее и легче, что таинства в католическом понимании их разъединяют облагодатствованное с прочим бытием и, в частности, выделяют клир в «привилегированное» общество (ср. 5). Но католическая иерархия может считать «новый завет в крови» не имеющим онтологического значения: он не перестает от этого быть реальным основанием нашего спасения, а излияние крови, «изливаемой за многих», за всех, за некоторую, людьми определяемую часть, совершается в суд и во осуждение тех, кто ее изливает[48]. Тем более, что, допуская мирян до сопричастия телу Христову, за нас ломимому и отдаваемому, т. е. страданиям Его, для себя она оставляет и сопричастие крови, изливаемой во отпущение грехов и создающей новый завет (ср. 4).
7
Итак существо и основную тенденцию католичества следует определить, как разъединение или «αἲρεσις», ересь (не ту «ересь», о которой говорить ап. Павел и которой «подобает быть», т. е. не выбор, а ересь, как отвергающий Церковь и Церковью отвергаемый самовольный выбор – 3). Оно разъединяет Пресвятую Троицу, разъединяет Бога и Богочеловека, Богочеловека и человека, т. е. отъединяет человека от Бога и разъединяет самого человека: человечество и мир, верующих и клир, соборы и Папу. И это разъединение является умалением – непониманием и отрицанием иеизреченного Божьего Триединства и таинственного всеединства Бога с Человеком как всеединством людей и мира, непониманием и отрицанием Богочеловечества. Всеединство разлагается на отвлеченное и дурное единство (логически «общее») и на дурное множество; мир становится «системою» атомов, которые в силу бесконечной своей делимости стремятся к абсолютному небытию. Но такое отъединение человека от Бога, последствием своим имеющее внутреннее разъединение человека, не что иное, как отпадение человека от Бога, грех уединения и самоутверждения, гордыня, как существо зла и греховности. Разъединение Пресвятой Троицы (Filioque) неизбежно превращается в разъятие Христа Богочеловека, т. е. в отрицание Богочеловечения и Боговоплощения, а затем – в самообожение человека, в самопоклонение (5, 6). Поэтому католическая ересь есть и нравственное зло, или грех, одно из выражений всеединого (первородного) греха Адамова (2), и соблазн змия, хитрейшего всех зверей полевых.
Религию Filioque мы должны определить как христианский дуализм, или как умаление христианства, которое не есть ни пантеизм, ни дуализм (в частности, монотеизм), а христианство, в дуализм. Мир и человек мыслятся как нечто существующее, обладающее своим собственным качественным бытием (6), которого нет у Бога, ибо оно не просто умаление Божественного в созданной Богом из ничто твари, а нечто самобытное, либо созданное самою тварью, уравниваемою таким образом с творящим из ничто Богом, либо пришедшее в тварь извне: не от Бога, а от дьявола. Поэтому в католическом сознании неизбежен не только абсолютный нравственный дуализм (утверждение самобытности зла), но и дуализм метафизический. В западном христианстве рядом с Богом становится дьявол, как «второй бог», явно побеждающий Бога Истинного в Лютеровском катехизисе.
Впрочем, может быть, правильнее все-таки в самом определении католичества подчеркнуть то, что оно христианская ересь, ибо исповедание Христа оберегает католичество от крайностей языческого дуализма. Поэтому лучше определить католичество как вид арианства или одной из ослабленных его форм – омийства или омиусианства. Недаром диалектическая необузданность учеников Лукиана Самосатского и каких-нибудь эвномиан уже предвосхищает рационалистический разгул схоластики. В самом деле, то чисто человеческое во Христе, что остается при Filioque отделенным от Бога, и есть арианский «созданный из не сущего» ἐξ οὀϰ ὄντων Сын, только по усыновлению Сын Божий (filius Dei adoptivus). Он Отцу лишь «подобен», δμοιοϛ, или «подобосущен», δμοιουϭις, что еще нечестивее, ибо Бог и человек уравниваются и подводятся под одно человеческое понятие «сущности» (3). Поскольку Христос-Человек отделяется от Христа-Бога (а это происходит в вытекающем из Filioque умалении Духа Святого, в культе Тела Иисусова и Сердца Иисусова, в католическом образе Иисуса Христа), в католичестве всплывает образ Сына Божьего по усыновлению, «предопределенного», как все люди. Поскольку Богочеловек в силу того же Filioque разъединяется с Богом и сливается с «усыновленным Сыном» (5), постольку отрицается само «единосущие». Вот почему католичество содержит в себе отрицание или, по крайней мере, умаление Боговоплощения и Боговочеловечения, т. е. самого христианства как такового, ибо без Иисуса Христа, истинного Богочеловека и единосущного Сына Божьего, христианства нет. Отречение от Иисуса Христа Богочеловека – таков смысл Filioque. Говорю о необходимых следствиях из догматических новшеств католицизма, о неизбежных и неустранимых выводах, которых католики могут бояться и не делать, которые они могут даже вполне искренно отвергать, но которые делают за них их догматика в сложном кружеве своих хитросплетений, их история и жизнь (3). Можно назвать, если угодно, формулированные нами выводы «тенденции» католичества, действующими стихийно-бессознательно и не достигающими выражения иначе, как на периферии догмы. И конечно, им противостоят другие тенденции, ибо сознательно католики хотят быть христианами, хотят не нарушать смысла и буквы учения Христова. Но по существу это дела не меняет. Ересь и магия как бы симметричное, зеркальное отражение правоверия. По своему всеедина и ересь. И подобно тому, как из любой православной догмы вытекают все прочие, так в малейшем еретическом положении implicite
