«истин» другою. Католическому учению можно противопоставить другое; католическому авторитету – иной авторитет, иное «откровение», «бумажного папу» или разум. И ограниченность католицизма делает такое противопоставление неизбежным. Разъединение католичества на католичество и протестантизм, на религиозную культуру и культуру светскую являются историческою необходимостью, роковым следствием первородного греха Рима – отпадения от Православия. Поразительна полярность западной религиозной и западной светской культуры, взаимно противостоящих, как два разных мира, причем во многом вторая нам, православным, ближе, а первая ныне кажется представленною какими-то выходцами из XIII–XIV в.,
глубоко провинциальною. Однако, при ближайшем рассмотрении оказывается, что это два аналогичных образования. Отколовшаяся от католичества западная светская культура есть культура Filioque. Проблематика новой философии лишь повторяет проблематику схоластики; методы изощреннейшего новокантианства или гуссерлианства заставляют вспоминать о хитросплетениях поздней схоластики. Пресловутое различение «имманентного» и «трансцендентного» по существу то же самое, что оккамистский номинализм и различение абсолютно непостижимого Бога и замкнутой в себе твари. Учение о границах человеческого знания – исконно католическое разделение во Христе Божеского и человеческого. Развитие Гегелевского «Духа» – явное антропоморфизирование Абсолютного, а Гегелевская же попытка вывести Бытие из Не-бытия – очевидное повторение «ἐϰ τῆς οὐϭίας» и «Filioque». Рационализм, желающий знать только логически отвлеченно общее и отвергающий «иррациональное» многообразие, учения об особом идеальном бытии (ангельском мире Фомы Аквинского) вплоть до возведения того, что мы мечем пред собою, в Предмет с большой буквы, ярко обнаруживают разъединенность католического мира и сознания. А эта разъединенность в истоке своем – горделивая уединенность, маленькое, крикливое человеческое «я», которое из своей индивидуальной ограниченности пытается «построить» весь Божий мир. Даже частные учения католичества подхватываются светской мыслью. Теория первородного греха (generatio, propagatio) становится гипотезой наследственности, схоластик – Вейсманом или Менделем, идеал представляемого на земной образец рая – идеалом социалистического государства, церковь – интернационалом.
Но замена одной абсолютной истины другою или сосуществование их есть уже признание того, что абсолютной истины вообще нет, а все истины относительны. Так отличительною чертою западной культуры становится релятивизм, противоречиво абсолютируемый во всех сферах бытия (в политике – как демократия); религиозность же, как всякая дуалистическая религиозность, опознает себя в атеизме, откровенном или скрытом за формами старческой религиозности (1). И это не воинствующий атеизм, кощунственно исповедующий Непостижимого, но атеизм равнодушия, безразличия и смерти. Ибо, разъединяясь с Богом, западная культура разъединяется в себе самой, т. е. тлеет или умирает, а тление и есть ересь. Но может быть и умирание к смерти – из ереси есть выход в отречении от умирающего и возвращении к Православию, не внешнем, конечно, а внутреннем, т. е. чрез осознание истинного своего существа. Может быть, к этому на Западе близка Германская культура, еще не бывшая, а будущая.
8
Вселенская Соборная Церковь представляется нам не как отвлеченно-общая система догм и правил жизни, но как живое и осуществляющееся в культурном творческом процессе всеединое учение; не как подчиненная одной иерархии и одной национальности многообразная по своей этнологической культурной и политической природе масса верующих, но как всеединство многих поместных церквей. Из них каждая есть единая вселенская, ибо по-своему, в единственном и неповторимо-индивидуальном образе, выражающая вселенское, и каждая – культурно и национально своеобразная. В каждой поместной церкви по-своему постигается и осуществляется всеединая Христова Истина, и труд каждой необходим: без него не полна на земле Церковь Христова. Но среди всех поместных-вселенских церквей должна – в силу того самого, что Церковь есть всеединство, в коем не может быть двух равных моментов, – быть одна, лучше, полнее и чище других осуществляющая учение Христа. Должна быть такая и в нынешнее время.
Из всего сказанного ясно, что ею не может быть церковь римско-католическая, как опорочившая ересью чистоту православной веры. Она ссылается на то, что она является церковью Петра. Но она – церковь Петра в совсем особом смысле, не в том, какой сама она в это понятие вкладывает[50]. Ни один апостол не связан необходимо с одною какою-либо церковью: в апостолах – начало иерархии, но сами они не были епископами какого-нибудь отдельного города. И если бы, действительно, Петр был «князем апостолов», всякая церковь по праву была бы церковью Петра, по крайней мере, всякая церковь «обрезанных». Однако Петр не «князь апостолов», а один из трех апостолов, почитаемых «столпами», и стоит он рядом с Иаковом и Иоанном. И нет нужды после всего написанного православными богословами опровергать католическое толкование известных евангельских текстов.
В Евангельском повествовании Петр не раз выдвигается из среды апостолов, больше прочих обнаруживая свои личные качества. Часто он говорит от имени всех, вопрошает Христа. Но трудно сказать, что здесь обусловлено некоторою порывистостью Петра и другими чертами его личности и что свидетельствует об особом его положении среди учеников. Увидев Иисуса, идущего по морю, Петр вместе с прочими сидевшими в лодке учениками «встревожился» и, приняв Иисуса за призрак, «вскричал». Но он же, ободрившись, обращается к Иисусу: «Господи! если это Ты, повели мне придти к Тебе по воде». Зачем? Было ли это для Петра доказательством реальности явившегося Иисуса, как потом для Фомы раны? Или Петр хотел увериться в чудотворной силе Учителя, в которой, следовательно, сомневался? Или, наконец, он хотел и сам приобрести часть чудотворной силы Христа? Во всяком случае, Петр, «маловерный», «усомнился» и стал тонуть; но сомнение его убедило учеников в том, что Иисус – истинно Сын Божий (Мф. XIV, 25–33). Петр стремителен в своих мыслях и поступках. Под влиянием мгновенного увлечения он иногда преувеличивает свои человеческие силы. «Если и все соблазнятся о Тебе, я никогда не соблазнюсь», гордо восклицает он, убежденный в несокрушимости своей веры. «Хотя бы надлежало мне и умереть с Тобою, не отрекусь от Тебя» (Mф. XXVI, 33–35). Он самовластен и своеволен – «когда ты был молод, то препоясывался сам и ходил, куда хотел» (Иo. XXI, 18), и отсекает мечом ухо рабу Малху. Он не чужд стремления первенствовать. И когда воскресший Иисус сказал ему: «Иди за Мною», Петр спрашивает об идущем за ним Иоанне: «Господи! а он что?» «Иисус говорит ему: «Если Я хочу, чтобы он пребыл, пока приду, что тебе? Ты иди за Мной» (Иo. XXI, 19–24). В деле Божьем Петр не прочь оказать помощь Богу и мечом, и «лицемерием» (Гал. II, 11–14). Кажется, слишком по-человечески представляет он себе и будущее бытие. Так во время Преображения Петр говорит Иисусу: «Господи! хорошо нам здесь быть; если хочешь, сделаем здесь три кущи: Тебе одну, и Моисею одну, и одну Илии» (Мф. XVII, 4). И со всею точностью хочет он знать: «Сколько раз
