и желудочную кислоту? Это было отвратительно, но я бы повторил все ради Стеллы хоть завтра.
— Это был последний салат, Джаспер. Я решила, что это удача. А надо было понять: дурное предзнаменование. И теперь вселенная забросила меня прямо в объятия врага, а я слишком слаба, чтобы бороться.
— Тсс. А не то я снова включу твою эротическую аудиокнигу.
— Тебе понравилось. Не ври.
Я тихо смеюсь. Да, понравилось. Было чертовски интересно услышать, что она слушает. Крошечный взгляд в ее нынешнюю жизнь, в ту часть, о которой я почти ничего не знаю, живя на другом конце страны.
Я убираю прядь с ее лица. Она морщит нос, но я изучал ее выражения столько лет, что знаю — это еле-еле морщинка.
— Я знаю, что ты делаешь. Хочешь выглядеть хорошим парнем. Чтобы весь самолет считал тебя милым, внимательным и неприлично красивым. Но они-то тебя не знают, как я, Джаспер.
— Неприлично красивым? — уголок моего рта дергается.
Она резко раскрывает глаза, и я пару секунд просто любуюсь этими голубыми драгоценностями, глядящими на меня. За последний час она наговорила мне массу всего. Будто приоткрыла дверь в свой внутренний мир — туда, куда я никогда не имел доступа. Стелла годами старательно держала стену между нами. И вот впервые я могу заглянуть через нее и увидеть то, что скрыто внутри.
Она поднимает руку, кончиком пальца лениво проводит по переносице.
— Спорить со мной бесполезно. Ты все равно проиграешь, — говорит она и отворачивается.
Она снова пытается устроиться поудобнее, но я понимаю, что серьги мешают.
— Давай снимем. — Я большим пальцем провожу по сверкающим украшениям — красно-зеленые камни переливаются под лампами.
— Ладно. Только не потеряй. Это мои любимые праздничные серьги, а раз уж свитер погиб, не хочу потерять и их.
Она права. Тонкий кардиган, к которому я случайно прижался, не пережил наше противостояние за подлокотник. Хорошо, что под ним была майка. Узкая, укороченная, с глубоким вырезом и вот уже два часа я вынужден смотреть на ее ослепительную ложбинку между грудью.
Отвожу взгляд. Надо делать дело.
Аккуратно снимаю серьги, закрываю застежки и убираю их в ее кожаный рюкзак.
Без серег ей сразу легче устроиться на моих коленях.
— Глаза закрываются. Мне нужно отдохнуть, — бормочет она. — Только не рисуй на моем лице. По крайней мере не перманентным маркером. У сестры свадьба, она меня убьет, если я буду с усами в ее фотоальбоме.
Я большим пальцем глажу ее щеку, благодарен любому предлогу к прикосновению.
— Могу нарисовать маленькие усики, — я обвожу пальцем ее губы, — или рожки, — провожу по лбу, рисуя воображаемые рога.
— Фу. Банальщина. Ты это уже делал на общем фото в третьем классе.
— Классика.
Пару секунд я молчу, продолжая очерчивать ее лицо кончиком пальца.
— Ты рада свадьбе Сейди?
Она глухо мычит. Может, у нее нет сил, а может… ей совсем не радостно.
— У тебя есть пара?
— Не отвечу.
— Это обычный вопрос — да или нет.
Я оставался спокойным весь полет, но стоило разговору коснуться ее спутника на свадьбу — сердце забилось быстрее. Она сказала, что одна, но это не значит, что она не нашла себе случайного кавалера на вечер.
— Не от тебя, — вздыхает она.
— Я просто пытаюсь поговорить, — но ее молчание понятно: разговаривать она не хочет. Поэтому я переключаюсь на заботу. — Готова выпить еще воды?
— Да.
Я приподнимаю ее, чтобы она не облилась, и подношу стакан.
— Если ты кому-то расскажешь, я буду все отрицать. А потом сделаю твою жизнь невыносимой.
— Еще больше, чем сейчас? — поддразниваю ради старых времен.
— Забавно. Но учти: если ты думал, что я была упрямой в школе, представь, какие ресурсы у меня сейчас. Кредитка, для начала. Друзья, которые могут тебя троллить. Возможности бесконечны.
Она такая милая.
— Хорошо, Стелла. Никому.
Она вздрагивает.
— Тебе холодно?
— Нет.
У нее стучат зубы. Кожа покрыта мурашками. И два жестких пика под тонкой тканью топа… Черт.
Она упряма — в лучшем случае. А в худшем просто врет.
Я аккуратно перекладываю ее на кресло и встаю, чтобы достать сумку.
— Что ты делаешь? — ворчит она. — Мне было удобно.
— Достаю твой чемодан. Тебе нужна теплая вещь.
Мы выбросили ее свитер. Она плакала и уверяла, что он любимый, пока я запечатывал его в два пакета для опасных отходов и прятал под кресло.
— У меня нет ничего теплого в ручной клади. Только подарки и платье подружки. И его нельзя надевать — Сейди меня убьет, если я его запачкаю.
Я не лезу в ее сумку — достаю свою.
— Вот, — протягиваю ей свитер. — Раз уж ты такая поклонница.
Она смотрит на вещь со смесью восторга и ужаса. Такой же красный со снежинкой, как на мне, только меньшего размера.
— Он для Джунипер, так что верни.
Стелла кивает, надевает его и снова устраивается у меня на коленях.
Так она спит оставшуюся часть полета — тихая, теплая, доверчиво свернувшаяся у меня на руках.
3
Стелла
Джаспер убрал за мной рвоту.
От одной этой мысли мне хочется и смеяться, и плакать.
Если бы я не чувствовала себя такой жалкой после перелета, я бы даже похвалила себя за непреднамеренную месть: если Джаспер думал, что стать моим соседом по креслу — победа, то я доказала ему обратное.
Кажется, я слышала, как стюардесса умилялась тому, какой он чудесный парень. Тьфу. Она вообще не понимает, что несет. Никогда в жизни. Нет уж.
На том рейсе произошло много такого, чем я не горжусь, и рвота даже не на первом месте.
Я уткнулась головой в его колени. Потом, смутно помню, трогала его нос. И, возможно, называла его красивым. Все это — последствия бреда, в который я впала, когда острая фаза пищевого отравления прошла, а организм накрыло обезвоживание и усталость.
Выходя из самолета в свитере Джунипер, я выбрасываю в урну пакет с моим прекрасным кашемировым кардиганом и мысленно отпускаю его. Даже если бы его можно было отстирать, те события слишком травматичны, чтобы мы могли продолжить отношения.
К концу полета желудок начало отпускать, и как только в голове прояснилось, мне срочно понадобилось дистанцироваться от Джаспера. Он видел меня в самом ужасном состоянии, а значит, это вопрос времени, когда он повернет это против меня. Пока он помогает пожилой паре достать сумки с верхних полок, я пользуюсь шансом и убегаю с самолета без прощаний.
Все нормально. Я почищу свитер Джунипер, положу на крыльцо их дома, и мы никогда
