политики, есть селебрити. И есть так называемое признание. Признание кем? Твоими коллегами, прессой, публикой. Всё это нас отвращает. Быть признанным этими кликами? Нет, нет и нет. Мы можем мечтать только об устной потаённой искажённой молве — слабом отблеске древней низовой славы. Мы любим Настасью Филипповну, о которой Агамбен сказал, что она ставила жизнь на кон. Она делала скандалы, дерзила и не трусила.
10-е откровение: кафе
Гуляя по Трастевере, мы наткнулись на кафе. Зашли, выпили эспрессо. Превосходное утро, хорошее настроение.
Бармен спросил:
— А вы откуда? У вас акцент, как у моего друга из Югославии.
Мы отвечали:
— Нет, мы с Тихого океана.
Он удивился:
— А откуда именно?
Мы сказали:
— Трудно сказать. Мы перебираемся вплавь с острова на остров.
Он ухмыльнулся. Он был блондин, кудрявый, с острыми чертами, но в круглых очках.
— А у вас хорошее кафе, — сказали мы.
— А это не кафе, — он ухмыльнулся, — это художественная галерея.
— А почему здесь бар?
— А это такой художественный проект.
— А кто его делает? — не унимались мы.
— Я делаю, — ответил он не без важности.
— Правда?!
— Правда. Кафе будет только месяц. А потом снова обычная галерея.
— Вот здорово! — сказали мы.
— Вам правда нравится? — он оживился. — У нас, кстати, большая программа по вечерам: концерты, перформансы, поэтические чтения...
— Вот как! — закричали мы. — Мы ведь тоже музыканты!
— Ах, так, — сказал он и достал какой-то листок. — Хотите выступить у нас?
— Очень хотим.
Он сверился со своим листочком.
— Тогда вы можете выступить прямо завтра, в восемь вечера: свободный час. У нас вообще программа довольно подвижная.
— Великолепно, — сказали мы. — Очень приятно.
— А вам что-нибудь специальное нужно для выступления? — поинтересовался бармен.
— Нет, — сказали мы. — Просто стол.
— Столы у нас есть, — сказал он.
Там действительно стояли предметы, напоминающие столы.
11-е откровение: концерт
На следующий день в восемь вечера мы были в кафе-галерее. Уже собралась кое-какая публика. К нам подошёл вчерашний бармен-художник.
— А всё-таки — вы откуда? — спросил он.
— Да мы из Албании, — сказали мы.
— Ха-ха-ха! — рассмеялся художник.
— А воспитывались мы в Китае, — сказали мы. Он продолжал посмеиваться.
Публики еще прибавилось.
— А вы музыканты или художники? — снова спросил бармен.
— Вообще-то мы больше всего любим готовить пасту, — сказали мы. — Вернее, мы её любим есть, — уточнили мы.
Художник опять хихикнул.
— А какую музыку вы будете играть? — спросил он.
— Мы — барабанщики, — сказали мы.
Он отстал. Публика смотрела на нас недоверчиво.
Мы приготовили наш стол. Поставили его на самое видное место. Публика уселась за столики.
Представление началось.
Мы барабанили кулаками по столу. Одновременно снизу мы подталкивали стол коленями, сидя. Сидели за столом и со всех сторон били его — руками и ногами. Одновременно начали раздеваться. Стол ходил ходуном, показывая нашу плоть. Стук был древний, ритмический, сбивающийся с ритма, снова его находящий. Мы сидели за столом и почти разбивали его, но больше всё-таки разбивали кулаки.
И тут мы обосрались. Обосрались себе в руку и тут же размазали дерьмо по столу. И опять колотили его.
Стол был весь испачкан калом. Это был уже не стол. Это был какой-то очень конкретный музыкальный инструмент или просто вещь, из которой мы извлекали звуки. Одновременно мы начали петь. Разные стихи, известные нам с детства. Всякие, разные стихи, которые приходили в голову и согласовывались с ритмом. Было много говна, стихов и ритмических стуков. Был показ гениталий. Было пританцовывание. Всё ходило ходуном.
Публика, кажется, остолбенела. Зрителей набралось много, и всё новые заходили с улицы, вероятно, привлечённые стуком. Кафе-галерея имела большую стеклянную витрину, так что с улицы всё было видно. Люди заходили и начинали сразу снимать происходящее своими мобильными телефонами и камерами. Когда мы это обнаружили, то стали показывать разогнутый палец. Разумеется, он был в дерьме. Всё вокруг уже было в дерьме и воняло.
Какие-то люди стали резко покидать помещение. Наши кулаки были уже основательно отбиты и кровоточили. Мы решили: хватит, кончаем. Очень устали. Всё было довольно интенсивно. Интенсивность — это самое главное в жизни!
Зрители покидали кафе. Сильно пахло говном. Оно было мягким, обильным и легко размазывалось. Вся поверхность так называемого стола была в этой жёлтоватой массе.
Мы еле могли отдышаться от нашего действия. Тут к нам подбежал бармен, он же художник.
— Вы должны немедленно всё здесь почистить, — сказал он. — У нас через полчаса следующее выступление.
На самом деле он был взбешен, этот тип. На удивление, на философское удивление нашей наглостью у него просто не хватало силы духа. Сила, которая сделала его художником, знала людей лучше, чем он сам.
— Конечно, почему бы не почистить, — сказали мы.
Он принёс губки, тряпки, воду и мы стали убирать наше жёлтое испражнение. Но он не унимался. Он нас понукал. Тут мы на него прикрикнули, впрочем, довольно невинно. Он тут же отскочил и отстал.
Мы убрали экскременты, взяли себе со стойки бутылку вина и уселись снаружи, на улице, где тоже были столики. Там был один тип с сигарой, который смотрел на нас как на помешанных.
— Вы коллекционер? — спросили мы.
И он сказал:
— Да, коллекционер.
И мы попросили его дать нам сигару. И он незамедлительно исполнил нашу просьбу.
Теперь мы спокойно курили сигару и пили вино. Но бармен-художник не хотел оставить нас в покое. Он стал кричать, чтобы мы убирались отсюда. Кажется, на него только сейчас произвёл полное впечатление наш акт. Кажется, он полагал, что мы нанесли ему личное оскорбление. Он даже вырвал у нас изо рта сигару. Впрочем, мы никогда не были реальными курильщиками. Табак на нас слишком сильно действует, просто с ног сбивает.
Короче говоря, мы с ним немножко потолкались. Обменялись, как говорится, парочкой оплеух.
Но тут вся толпа на нас ополчилась. И кто-то нас очень сильно пихнул. Вся эта группа индивидов дышала неприятием и тупым негодованием. Они нас толкнули, и мы упали. И довольно сильно расквасились. Окровянились. Такое случается.
Но противно было смотреть, как они радовались нашей крови. И всё это были
