минуты. Затем я снял мясо с огня и выложил его в форму для запекания.
— Теперь соль, — я бросил щепотку крупной морской соли на каждый кусок. — И ваши «подрядчики», князь.
Оболенский щедро посыпал мясо свежемолотой ароматной смесью. Запах можжевельника и перца смешался с чесночным духом, создавая сложную, многослойную композицию.
— В духовку. Сто девяносто градусов. Ровно десять минут. Не минутой больше, не минутой меньше.
Я отправил форму в печь и захлопнул дверцу.
Тишина, повисшая в зале, была уже не напряжённой, а благоговейной. Все ждали.
Я взял полотенце, вытер руки и, подлив Оболенскому вина, снова поднял бокал.
— Отличная работа, коллега, — сказал я, чокаясь с князем.
Оболенский, вытирая пот со лба рукавом рубашки (за что его жена, наверное, убила бы), сиял как студент, которому только что не отказала девушка.
— Знаешь, Игорь, — задумчиво произнёс он, глядя на духовку. — Управление кухней очень похоже на управление империей. Те же принципы.
— Неужели? — улыбнулся я.
— Конечно, — он сделал глоток вина. — Ингредиенты — это ресурсы. Огонь — это сроки. Рецепт— это закон. Одна ошибка в тайминге, один неверный приказ — и всё сгорело к чертям. Или сырое, что ещё хуже.
Он посмотрел на Ярового, который всё так же молча стоял в стороне.
— Только здесь результат честнее, Всеволод. В политике можно соврать, можно прикрыться бумажкой. А здесь… если пересолил, то пересолил. Не свалишь вину на заговор врагов.
Яровой медленно отлепился от стены и подошёл к нам. Он посмотрел на закрытую дверцу духовки, потом на меня.
— Пахнет… убедительно, — процедил он сквозь зубы. Это было максимальное признание, на которое он был способен.
Я улыбнулся своим мыслям. Танго на раскалённой стали состоялось. И, кажется, я не наступил партнёру на ногу. Наоборот, мы станцевали так, что даже зрители в партере начали аплодировать, пусть пока и только в своих мыслях.
Осталось десять минут. Десять минут, которые решат судьбу моего ресторана и, возможно, всей моей войны с этим городом.
* * *
Есть в кулинарии один момент, который я ценю даже больше, чем первый укус. Это секунда тишины, когда тарелка касается стола, а разговоры обрываются, уступая место инстинктам. В эту секунду ты уже не повар, ты — повелитель чужих желаний.
Я аккуратно достал мясо из духовки.
— Что, уже всё? — разочарованно прогудел князь Оболенский, всё ещё сжимая в руке щипцы, словно боевую палицу. Ему явно не хотелось заканчивать это кухонное сражение.
— Терпение, Ваша Светлость, — осадил я его, накрывая мясо листом фольги. — Мясо должно отдохнуть. Сейчас внутри него бушует шторм: соки мечутся от центра к краям. Если разрезать сейчас — всё вытечет, и мы получим сухую подошву в луже крови. Дадим ему пять минут, чтобы успокоиться и распределить вкус по волокнам.
Пока стейки «дышали» под фольгой, я занялся сервировкой. В этом деле я исповедовал минимализм. Никаких сложных конструкций, никаких рисований соусом по тарелке в стиле абстракционизма. Только суть.
На подогретые широкие тарелки легла ложка того самого овощного соуса, который мы с князем наколдовали из лука и перца. Рядом я выложил по зубчику печёного чеснока, ставшего мягким, как крем. Сбоку — горка крупной морской соли.
Я снял фольгу. Аромат можжевельника и жареного мяса ударил в нос с новой силой, заставляя желудок сжаться в спазме ожидания. Я аккуратно переложил стейки на тарелки.
Финальный штрих — маленький кубик сливочного масла, смешанного с рубленой зеленью, прямо на горячую верхушку филе. Масло тут же начало плавиться, стекая по бокам аппетитными ручейками, смешиваясь с мясным соком и создавая тот самый, неповторимый глянец.
— Сервис! — скомандовал я сам себе.
Мы с Оболенским, как два заправских официанта, подхватили тарелки. Князь, кряхтя, но с явным удовольствием, подошёл к графу Яровому и с лёгким поклоном поставил перед ним блюдо.
— Кушать подано, граф, — пробасил он. — Имей в виду, Всеволод, если кто-то в «Альянсе» узнает, что Василий Оболенский подрабатывал официантом за еду, я лично пришлю к тебе налоговую проверку. С пристрастием.
Яровой даже бровью не повёл, но уголок его губ дёрнулся.
— Я учту твои карьерные риски, Василий, — ответил он, беря в руки нож и вилку. — Надеюсь, результат того стоит.
Я расставил тарелки перед дамами и Бестужевым, а последнюю забрал себе. Мы сели.
В зале повисла тишина. Был слышен только лёгкий звон приборов и звук разрезаемого мяса. Нож входил в филе миньон, как в тёплое масло, почти не встречая сопротивления.
Яровой отрезал небольшой кусочек, обмакнул его в соус, чуть присыпал солью и отправил в рот. Он жевал медленно, глядя куда-то сквозь стену.
Оболенский же не стал церемониться. Он отхватил добрую треть стейка и проглотил её почти не жуя, зажмурившись от удовольствия.
— Ох… — выдохнул князь, откидываясь на спинку стула. — Изумительно. Просто… честно.
Он открыл глаза и посмотрел на меня. В его взгляде больше не было насмешки или покровительства.
— Знаешь, парень, — задумчиво произнёс он, вытирая губы салфеткой. — Твой отец, Иван, кормил меня так же. Лет двадцать назад, на охоте в Завидово. Он тогда зажарил лосятину на углях, используя только соль и какие-то ягоды, которые нарвал прямо в лесу. Вкус был один в один. У тебя его рука.
В комнате словно похолодало. Призрак моего отца, которого сгубили интриги этих людей, незримо встал между нами.
Яровой медленно опустил вилку.
— Да, — тихо сказал он. — Иван умел чувствовать продукт. Редкий дар для человека его круга. Этот вкус… он пробуждает ностальгию.
Граф перевёл взгляд на меня. Его глаза были холодными, как лёд в бокале.
— Ностальгия — опасное чувство, молодой человек. Она заставляет смотреть назад, когда нужно смотреть под ноги.
У меня внутри всё сжалось, но я удержал лицо. Я — не мой отец. И я не повторю его ошибок.
— Я не живу прошлым, господа, — твёрдо ответил я, разрезая свой стейк. — Я уважаю память отца, но я здесь не для того, чтобы ворошить золу. Я продолжаю дело. Но методами будущего.
Оболенский хмыкнул и повернулся к Яровому.
— Ну что, Всеволод? — спросил он, указывая вилкой на пустеющую тарелку. — Похоже, скучные времена закончились. Признайся честно, твоя монополия зажирела. Твои заводы штампуют безвкусный суррогат, потому что у людей просто нет выбора. Ты обленился, граф.
Яровой напрягся, но промолчал, позволяя князю закончить мысль.
— А вот тебе волк, — Оболенский кивнул в мою сторону. — Голодный, злой и талантливый волк, который будет держать твоих ожиревших овец в тонусе. Это полезно для рынка. И для твоего кошелька в перспективе, если ты, конечно, не дурак.
Граф Яровой сделал глоток вина, глядя
