критиковать его мужские соски. Мне самой, наверное, стоит пойти внутрь и принести кардиган, чтобы прикрыть то, что сейчас вытворяют мои собственные — и не только из-за утренней прохлады, которая никак не рассеется.
О, Боже, что он со мной делает? Если бы он только знал, какие мысли у меня возникают насчёт этой груди, этих губ, этой лёгкой щетины.
У этого мужчины нет ни малейшего понятия — совсем никакого — как часто он появлялся в моих фантазиях за эти годы. Настолько часто, что я никогда даже не допускала мысли о ком-то другом. Это нелепо — хранить верность мужчине вдвое старше себя. Но потом Хлоя вселила в меня надежду. Для девушек Уильямс нет слишком нелепых фантазий. Кто-то может сказать, что нам нравятся недоступные мужчины. Я бы сказала, что у нас большие мечты.
Одна из этих больших грёз угрожает вот-вот вырваться из-за пояса его пижамных штанов.
Не смотри туда. Не смотри. Не смей.
— Неплохая палатка, — говорит он.
— Что? — ужасаюсь я, и мои глаза делают то, чего делать не должны. Они опускаются вниз. Мой взгляд не может оторваться от утреннего стояка.
Его слегка налитые кровью глаза всё так же великолепны, с теми изящными «гусиными лапками», которые улыбаются мне. Майкл жестом указывает на кассовый столик рядом со мной. Он имел в виду тентовый навес. Не… что-то другое.
— А, — смеюсь я. — Да. Я немного перестаралась, но это всё для детей.
— Сколько за вишнёвый пирог?
— Пять долларов за штуку.
Он смотрит с недоверием.
— И всё?
Я с преувеличенным размахом раскидываю руки, как ведущая в «Ценах в ударе».
— Ну, они маленькие. Можно сразу отнести их к себе домой. Где, я полагаю, находится и одежда.
Он моргает, глядя на меня.
Я запинаюсь:
— И-и у нас также есть прекрасный выбор многослойных тортов.
— Полагаю, я довольно голоден. Попробую торт, — говорит он. И смотрит на меня так странно, будто хочет что-то сказать, но сдерживается.
Я бормочу:
— Я не могу отрезать кусок торта, если не купишь весь торт.
— Ладно. Я возьму все.
— Мистер Бреннан? — я смотрю на него, прикрывая глаза от солнца. Он делает шаг в сторону, вежливо загораживая для меня свет.
— Сколько тебе лет, Кара?
— Двадцать три.
— Думаю, теперь ты можешь называть меня Майклом, — говорит он.
Я качаю головой над своей глупостью.
— Конечно. Привычка. — Что я не говорю, так это то, что привычка тут ни при чём, а всё дело в том, что я выкрикиваю «мистер Бреннан!» каждый раз, когда кончаю со своим вибратором. И не просто выкрикиваю его имя. Я назвала свой вибратор мистером Бреннаном. Я знаю. Знаю!
— Итак, Майкл, что я могу предложить?
— Всё. Абсолютно. Сколько за весь товар?
Я растерянно бормочу:
— Что? Почему?
Весь такой бизнесмен, он вглядывается в меня.
— Ты торгуешься жёстко. Я заплачу вдвое больше запрошенной цены.
Я нервно переминаюсь с ноги на ногу.
— Это… это не аукцион, мистер Бреннан… Майкл. Боюсь, ты не понимаешь…
Он вздыхает.
— Ладно. Втрое. За каждый торт, который у тебя есть.
Я не могу поверить, что он это делает.
— Это не бумажник в пижамных карманах, ведь правда?
Не смотри вниз, Кара. Ты уже видела эту выпуклость, когда семья каталась на лодке Майкла.
— Ладно. Но я застолбил. Сейчас вернусь.
Он уходит, и я ожидаю, что Майкл вернётся полностью одетым. Я с облегчением выдыхаю, что мне не придётся снова сталкиваться со всей этой голой кожей, или всей этой прелестной проседью, или очертаниями его члена. Серьёзно. Как он смеет?
Милая пожилая женщина подходит к кассе с горстью купюр.
— Я возьму морковный торт, дорогая.
Я запинаюсь:
— Э-э, ну… видите ли…
Она хмурит брови.
— В чём проблема, милая? Просто торт и всё.
Я бросаю взгляд на девятидюймовый круглый многослойный торт, украшенный по бокам рублеными грецкими орехами и глазурными морковками оранжевого цвета, расположенными по кругу, как корона, сверху.
Глядя на дом Майкла, я начинаю сомневаться, вернётся ли он. Наверное, он просто дразнит меня. Может, он всё это время знал о моей детской влюблённости и теперь издевается. Дразнит меня своими деньгами, напоминая, насколько он вне моей лиги.
— Конечно, — говорю я бабушке, принимая её деньги и кладя их в кассу. Я начинаю упаковывать её торт, а затем пишу Диане, чтобы она вышла и помогла отнести торт к машине женщины.
— Спасибо, дорогая. Этот торт выглядит восхитительно, — говорит она. — Ты проделала колоссальную работу.
Я пожимаю плечами и улыбаюсь.
— Всё ради детей.
Диана выходит как раз в тот момент, когда я вижу, как открывается дверь Майкла. Я торопливо даю ей указания и говорю следовать за женщиной к её машине.
Диана, слава Богу, делает, как ей сказано, но бросает на меня грязный взгляд.
— Ладно, я пошла. Не выпрыгивай из штанов.
Я закатываю глаза.
— Какая пошлость.
Она мотает головой и идёт за женщиной по улице, как раз когда снова появляется Майкл. Всё так же без рубашки. Всё в тех же проклятых клетчатых фланелевых пижамных штанах.
Диана поворачивает голову от Майкла ко мне и беззвучно шевелит губами: «Боже мой!».
Я поджимаю губы и отчаянно машу руками, чтобы она шла дальше. И, надеюсь, исчезла навсегда. Может, тогда у меня будет хоть немного покоя.
У Майкла в руке не просто бумажник, а его открытая чековая книжка.
— Я вижу, ты не могла дождаться меня. — Он подмигивает, готовя ручку. — Могла бы получить втрое больше запрошенного. Итак, сколько за всё, что здесь есть?
Я с изумлением качаю головой. Он не шутит. Думаю, он не осознаёт, какое влияние его полуобнажённое тело оказывает на меня. Я сглатываю, горло всё ещё сухое, как кость.
— Если бы я продала всё это? Наверное, около восьмисот долларов. Включая все брауни и кексы тоже.
Он замирает с ручкой на весу и пристально смотрит на меня.
— Для чего, ты говорила, это всё?
— Я не говорила, — отвечаю я. — Но это для новой игровой площадки для детей. Для детей с особыми потребностями, если быть точной.
— Значит, тебе нужно намного больше восьмисот.
Я запинаюсь.
— Н-ну, да. В этом году у меня запланировано ещё три благотворительных мероприятия, и, надеюсь, мы…
Он качает головой.
— Не-а. Вот.
Он выводит сумму и отрывает чек. Когда он протягивает его мне, я таращусь на сумму. Это пятизначное число.
— Это слишком много.
— Напротив. Пусть твои сестры или кто там есть, доставят всё ко мне домой. Я буду в душе.
Я нахожу в себе смелость и спрашиваю:
— Почему ты это делаешь?
