на яйцо. Мне сразу же пришло в голову определение «яйцеголовый» — так на «Канцлере» звали научников.
Ну, это врач, а значит человек не чужд, наверное, и каких-то научных изысканий. Так что пусть тоже будет яйцеголовым. Да и все равно ему, наверное, как я его про себя называю — ведь ни он, никто другой этого не услышит и не узнает.
Так вот, эта голова была покрыта густым ёжиком ярко-синих волос. Само лицо было гладким, без морщин и без единой лишней волосинки. И даже без бровей. Интересно, он всю лишнюю растительность выводил каким-нибудь радикальным хим составом для нежной и комфортной эпиляции? Или, может по старинке, пинцетом перед зеркалом волосья дёргал?
…Ушедшие, о чём я думаю… А, ладно, мне в моём теперешнем состоянии, наверное, такие мысли простительны.
Так вот, продолжу. Тяжелая квадратная челюсть и нос картошкой были довольно заметными деталями, но… Но самой интересной частью этого лица были глаза. Правый глаз был ярко-зелёным, а левый… А вместо левого глаза красовался сложный прибор, в котором я заметил жгуты тонких золотых, медных и серебряных проводов, виднелись микро-переключатели и ещё какие-то блестящие детальки… А в самом центре, в обрамлении колец из чернёного металла, непрерывно двигавшихся по и против часовой стрелке, горел красный, пронзительно-яркий зрачок.
Он то и дело скрывался за лепестками диафрагмы, которая то раскрывалась почти полностью, то смыкалась, превращая этот красный зрачок в ослепительно яркую точку.
— Добрый день, доктор… — горло, отвыкшее от того, что иногда приходится говорить, выдало вместе со словами порцию хрипов и натужного сипения, но, насколько я понял, общий смысл доктор таки уловил. Ну, он, по крайней мере, улыбнулся.
Хотя, его тонкогубая улыбка была, скажем так, не для слабонервных. И если бы за этими бескровными губами мелькнули бы острые белые клычки, то я бы и не сильно удивился.
— Добрый, добрый… — ухмылка этого эскулапа стала шире, и сейчас была очень похожа на оскаленную пасть кого-нибудь чудища из заброшки. Клычки, кстати, были. Правда не такие большие и острые, как я ожидал… Но довольно заметные.
— Вам, наверное, интересно, что я о вашем состоянии думаю? — ласково спросил он, — тем более, что совсем недавно в двух шагах от вас взорвалась штурмовая граната…
— Про гранату помню, — ответил я, — А ваши мысли о моём состоянии после взрыва гранаты, о которой вы упомянули, мне очень даже интересны… Скажу больше, меня прям-таки распирает самое вульгарное любопытство…
— Какой многословный пациент мне достался, однако, — хохотнул доктор, — ну тогда слушайте. — и я весь обратился в слух.
— Как вы уже знаете, граната взорвалась буквально в двух шагах от вас. Кстати, если вам интересно, то того, кто эту гранату взорвал, разнесло на молекулы. Всего. То есть, почти всего — ботинки таки остались, но это, согласитесь, в целом уже и не так важно. Ну, разве что этот факт здорово облегчил жизнь судебному медику, в число функций которого входит и идентификация личности этого камикадзе для дальнейшего расследования этого прискорбного инцидента с его участием. Всё таки какой-то материал для анализа по ДНК остался, да…
— Так личность этого козла судебный медик уже установил? — мне это было весьма интересно. Ибо по мере того, как я приходил в себя, меня всё больше занимали мысли о том, как же это я так вот под раздачу-то попасть умудрился, как самый бестолковый ротозей, право слово…
— Не знаю, беззаботно ответил доктор, — это не у меня надо спрашивать, поскольку мне глубоко всё-равно, кем был этот самоубийца…
— Ладно, я понял, — действительно, чего я к человеку пристал-то? Не его это работа… — продолжайте, доктор.
— Так вот, на вас этот взрыв тоже сказался… — тут немного замялся, — скажем так, тоже не самым благотворным образом.
— А можно поточнее? — я постарался, чтобы этот мой вопрос звучал максимально невинно. Я уже примерно понимал, что могу услышать. И уже успел вспомнить — что бы мне ни сожгло или оторвало, если я остался жив — все оторванное вследствие взрыва этой, чтоб её, гранаты, у меня отрастёт и со временем будет топорщиться лучше прежнего. Поэтому был почти спокоен.
— Сразу предупрежу, — то, что я скажу вас пугать не должно, — сказал доктор и сверкнул своим зелёным глазом, — сейчас ваше состояние больше удивляет меня, а не заставляет опасаться за ваше здоровье… Так вот, слушайте… Сразу после взрыва на место прибыл наряд. Прибыл быстро, что странно само по себе. По нормативу они могли ещё минут пять шляться не пойми где. Но вот прибыли скорее даже, чем это предписано. И нашли они… — тут доктор загадочно моргнул своим красным электронным глазом и набрал в грудь побольше воздуха, словно собирался произнести длинную и проникновенную речь.
— Продолжайте, доктор, — сказал я замогильным голосом. Это я так прикалывался, — я готов услышать самую страшную и обжигающую правду, — переиграл, мне кажется, с нарочитой этой драматичностью.
По крайней мере зелёный глаз эскулапа посмотрел на меня с откровенным недоверием. Я бы даже сказал — со скепсисом.
— В общем, как я уже сказал, от обидчика вашего не осталось ничего, кроме ботинок. От вас же, как это ни странно, осталось довольно много…
… В момент взрыва все внутренние ресурсы организма были направлены на то, чтобы усилить прочность покровов над самыми жизненно важными органами…
… В первую очередь были укреплены кости черепа, позвоночник, рёберный каркас и вообще верхняя часть тела…
Это Доминатор снизошёл до пояснений.
Сам факт того, что он таки проявил активность, вселил в меня уверенность в завтрашнем дне. Если нейросеть работает в штатном режиме и вообще, судя по тому, насколько она многословна, чувствует себя вполне прилично — то всё хорошо и будущее можно рассматривать, как сравнительно безоблачное. То есть, с уроном, понесённым из-за того, что уже произошло — мы наверняка справимся. Другое дело, что это были далеко не все неприятности, что могли со мной произойти, а потому надо быть готовым к тому, что судьба готовила для меня ещё много неприятных сюрпризов.
— И что вы понимаете под словом «много»? — спросил я и тут же подумал, что тела ниже шеи я мог не чувствовать по той простой причине. что там мало что оставалось… Но доктор сейчас меня просветит, надеюсь. Так что не долго мне остаётся в неведении
