class="p1">– Привет, – начинает он беспечно.
– Давай опустим лишнее. Что от меня нужно?
– Поехали прокатимся.
– О, правда? – наигранно я округляю глаза. – Тебя жена не заругает?
– Не беспокойся. Нормально у меня все. Только по тебе соскучился, Афин.
– А что ж ты на этот раз с пустыми руками? – проговариваю с каменным лицом. – Где же плешивые букеты? Слезоточивые записки? На худой конец бы пирожным каким вооружился. Да хотя бы тем, что жена вчера не доела. Я же большего не достойна. Да?
– Вау. С пирожным меня еще никогда не сравнивали.
Уголки его губ дрогнули. Он веселится? Его забавляет эта ситуация? Сволочь он, а не поганец! Натуральная лживая сволочь!
И ничем его не пробить! Не ранить! Носорог бесчувственный!
Мало ему всего этого, так он еще и злорадствует! Решил совсем меня добить:
– Надеюсь, шоколадное?
– Коричневый очень подходящий для тебя цвет, – отбиваю я.
– Афин, не нужно так драматизировать, – посмеивается, стараясь сдерживать веселье.
Какой же он, а! Отвратительный!
– Зачем явился?
– Я понимаю, что ты обижена, но мы могли бы…
– Да мне плевать, – перебиваю я. – И на тебя, и на твою новоиспеченную супругу.
– А зареванная именно поэтому? – роняет он деловитым тоном, словно вступает в рабочие переговоры, а не участвует в делах сердечных.
– Тебе-то что? Родственницу свою пожалей.
Но Георгий лишь насмешливо скалится:
– Какую?
– Ближайшую, – отрезаю я. – У тебя все?
– Так почему плакала, если тебе плевать на все?
– Порезалась! – выдаю то, что на языке вертится, и тут же морщусь. Очень неумно!
– Из-за таких пустяков слезы лить? Давай я посмотрю.
И тянется же ко мне! Сволочь! И успевает за запястье поймать. На себя дергает! Привлекает вплотную.
Вторая его ладонь ложится мне на талию и не позволяет вырваться.
Я теряюсь в собственных чувствах. И душа воспаряет, потому что он здесь, потому что касается, уговаривает.
Но тут же разбивается об отвесные скалы. Потому как мужчина этот чужой, а прикосновения его не для одной меня. Эгоист и бабник. Глаза б мои его не видели, а сердечко вскоре забудет. Точно забудет!
Ладонь моя оказывается в плену, Гоша внимательно разглядывает сначала мою правую руку, затем – левую. Я пытаюсь сопротивляться, вырываюсь, но куда мне с этой махиной справиться?! Да он весит под центнер!
– Отстань ты от меня! – цежу сквозь зубы, не сдаваясь.
– Ну вот. Порезов нет. Все хорошо. Я спокоен.
– Какое счастье, – продолжаю плеваться.
– Ты меня обманула. Мы квиты. Переодевайся, поехали.
– Жену прокати.
Мне стыдно. Мне очень стыдно вспоминать, чем мы занимались в его машине. Как я остро реагировала на все, что он вытворял со мной, как сбивчиво дышала ему в ухо. И как мои волосы падали ему на лицо, а он целовал меня, заглушая стоны.
Опускаю веки на секунду, чтобы не тонуть в его проницательном взгляде – не то синем, не то зеленом. Пробирающем до глубины…
И руки его всегда нежные, заботливые…
Горячие губы касаются моей шеи, мгновение за мгновением оставляя за собой неизлечимые ожоги. Испепеляя меня.
И я… сдаюсь, опускаясь до беспомощной мольбы:
– Гош, отпусти, а. Я не хочу.
Упираюсь ладонями в его грудь: широкую, мощную. Он дышит тяжело. У меня не хватает сил с ним справится. С этим непробиваемым носорогом.
– Ну извини меня, пожалуйста, я не могу сам себе объяснить! Просто думаю о тебе. Постоянно, – он вдавливает меня в дверь. Раньше я бы задохнулась от чувств. От желания в ярких мужских глазах. От признаний. «Искренних».
Но теперь нет.
– Ты ее любишь?
Я повторяюсь так глупо, а он молчит. Отворачивается и вздыхает не то тяжко, не то насмешливо.
Затем смотрит мне в глаза, и в его взгляде я читаю ответ.
Какой же он ублюдок!
– Пошел вон отсюда.
Георгий вдруг улыбается и на секунду даже опускает веки. Ему весело, да?
– Как же тяжело с тобой, – роняет так, будто устал со мной возиться.
– А нужно было сразу озвучить свои цели. Было бы проще. С самого начала бы послала тебя подальше, и все!
Поджимает губы. Впервые он, кажется, злится. И я цепляюсь за эту соломинку.
– О каждой минуте с тобой сожалею. О каждой секунде. Воротит от тебя знаешь как?
Его подбородок выезжает вперед. Гоша слушает, впитывая каждое слово. Налет озорства и харизмы слетает, оставляя обнаженную суровость и недовольство.
Вот такой он. Грозный, сердитый, хмурый. А еще мрачный и безжалостный. Как ощетинившийся зверь, готовый напасть в любую секунду. Он следит и контролирует каждое мое действие.
– Чего добиваешься? Чтобы я тебя вот так схватил и в машину закинул?
– Я тебе не кошка, чтобы меня за шкирку тащить, куда тебе вздумается!
– Кошка, – заявляет он бесчувственно. – Моя ласковая кошка. Поэтому давай ты соберешься, и мы поедем. Заодно и успокоишься по дороге.
– Заодно и постель твою согрею. Здорово придумано! Ты опять жене сказал, что в командировку уехал?
– Это тебя никак не должно волновать. Я за тобой приехал. Собирайся.
– И не подумаю. Знаешь, Гош. Я сначала обижалась. Злилась. А теперь поняла, что не из-за чего. Ты пустышка. У тебя внутри ничего нет, кроме бахвальства и себялюбия. Хорошо, что ты не мне достался, а я вовремя остановилась. Думала же, что реально влюбилась. А оказалось, что не в кого.
Он молчит. Цепануло. Нехило так, аж желваки играют.
– Неприятно? Понимаю. Но ты сам виноват. Поэтому… Ну извини, – отвечаю ему его же фразой. – Мне уже неинтересно, – пытаюсь не кривить губы от мощной прокатившейся по всему телу волны тупой боли, бьющей куда-то за ребра. И даже глаза повлажнели вновь. – Так что просто не звони мне больше. Твой номер я уже удалила. На этом все. Взаимопонимания тебе, Гош. В «семье».
Он ничего не отвечает, так и стоит, поджав губы, пока я разворачиваюсь и захожу в квартиру. Не дергается он, и когда я хлопаю дверью. Какое-то время еще он стоит в подъезде без движения со странным выражением лица. Отмирает, только когда вибрация телефона напоминает ему о настоящем.
Мужчина отвечает что-то грубое и направляется к лестнице.
А я отлипаю от глазка и медленно сажусь на мягкое сиденье в прихожей, уже не сдерживая слез. Меня бьет мелкая дрожь и горечь разъедает кислотой.
Черт бы его побрал! Да чтоб ему провалиться! Сволочь бездушная!
Глава 4
Георгий молчит уже три недели. Почти месяц никак себя не проявляет.
Горькая усмешка к моему лицу приклеилась намертво. Но я ее еще немного дожму и обязательно вскоре превращу в загадочную медовую полуулыбку.
– Афин,
