я в сторону служанки. — Вымоем тебя в купели с травами и цветами, — я ходила вокруг нее кругами, смотря, как восхищение сменяется удивлением.
Я не торопилась, давая себе вдоволь насладиться моментом.
— Нарядим тебя в эти красивые платья, — служанка затаилась, слушая, как я воркую подле нее. Не знаю, чему она больше удивлялась, моим словам или тому, что я больше не грублю. — И отправим тебя такую краси-ивую, ми-илую, в белом наряде, расшитом золотом… к чудовищам! — увидя, как ее глаза округлились от обиды и ужаса, меня так и подмывало добавить "на растерзание!"
Служанка обожглась моими словами и вздрогнула.
— Ну что же ты молчишь?
Она ахнула, рот так и застыл, приоткрытый от страха, а затем с громким глотком закрылся.
— Ваше Высочество… — оторопело проговорила она, быстро-быстро моргая и складывая платье в сундук.
— Что Вы, Ваше Высочество, — она попыталась улыбнуться.
Вот только мне не было весело, от чего она смутилась и потупилась еще больше.
— Мне показалось, тебе нравится все это, — обвела я комнату рукой.
Губы ее сжались.
— У меня семья, — почти шепотом произнесла она, надеясь, что я вовсе не услышу сказанного.
— Вот оно как получается, — ударила я в ладоши, — и тебе нельзя! — Язвительно вскрикнула, не отводя взгляда от служанки.
Служанка продолжила собирать мои вещи, плакала, утирая мокрый нос серым платочком, только бы не запачкать красивую ткань и золотые вензеля на платьях. Она смирилась? Обиделась? Пожалела меня? Все равно! Я лишь закатила глаза и плюхнулась на кровать.
Желтое выцветшее солнце, которое нарисовали на потолке еще в моем детстве, улыбалось и как всегда согревало, хотя и не отдавало тепла, как настоящее светило. Служанка торопливо перекладывала “тряпки”, но безмолвные копошения стали еще больше меня раздражать.
— Уходи.
— Но, Ваше Высочество.
Она замерла, притянув к груди синие ленты. Я видела растерянность в ее глазах и кровь во мне еще больше закипала. Как смеет она меня жалеть? Как смеет помогать этим извергам отправлять меня в логово чудовищ? Гнев волнами бежал по коже. Я схватила первое, что попало под руку и, привстав на локте, замахнулась.
— Вон! — прикрикнула я, кидая подушку куда-то в ее сторону. Пусть уйдет! Пусть все уйдут! Исчезнут и оставят меня одну!
Тишина затянулась, и мне пришлось поднять с кровати голову. Она так и стояла с лентами в руках, будто вкопанная в землю березка. Я увидела слезы на ее щеках, разводы на лентах и закатила глаза, однако не стала цепляться и за эту оплошность. Силы вдруг оставили меня. И стало безразлично все. Мокрые разводы от слез на дорогих тканях. Брошенные в угол книги. Глупая служанка, которая наконец выпустила из рук ленты, и поклонившись удалилась. Все стало безразлично. В комнате стало пусто. Тихо. Я разглядывала старую трещину у края солнечного рта и никак не могла справиться со своими чувствами. Моя жизнь — как это солнце, расходилась по швам, трещала и лопалась, некогда такая радостная, наполненная счастьем, а теперь никому не нужная. Внутри этой дыры плескались чувства и неуслышанные никем слова. Они переливались через рваный край и ядом растекались внутри меня.
Казалось, в мире нет человека, способного мне помочь, защитить. Да и кто захочет защищать вещь? Моя жизнь имеет свою цену. Как породистая кобыла.
Я прошла к сундуку, присела на корточки и осторожно коснулась ткани кончиками пальцев. Гусиные перья были пришиты одно за другим на тонкие нити. Мягкие и пушистые. Я прижала ткань к носу и вдохнула запах. Она пахла детством и хрустящей хлебной корочкой, свободой и свежей травой, воском от свечей и холодом камня. Она пахла мамой, любящей и понимающей. Аромат погрузил меня в воспоминания, счастливые, далекие. Я больше не пробегу свободно по каменному коридору, не просижу в саду до заката, спрятавшись от истошно орущих служанок, не стащу с Истаром яблок с кухни, сахарных и хрустящих. Не запью сладость родниковой водой.
Я с яростью стала отдирать перья одно за другим.
— Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу! — кричала я, разрывая ткань, вымещая всю злость на перьях, тесьмах, вышивке. Какая в сущности это ерунда! Зачем они мне там, где люди не знают ничего о красоте? Да и люди ли они?
Лишь когда от платья остались лоскуты, а перья были усыпаны по полу, я снова легла на кровать. Сил не было совсем. Ночь прошла в агонии. Все снились чудовища да бескрайние моря, где не было ни кусочка суши. Мелькали лица и тела, полностью покрытые чешуей. Я и ждала утра, чтобы закончить этот кошмар, и боялась его. Открыв глаза, я надеялась, что вместе с жабрами и водорослями мне приснилась и дурная весть. Но все было реально.
Весь день я провела в кровати. Пожилая служанка, помощница матери, легко постучала и вошла в мою комнату. Зудела у кровати, собирала остатки нарядов и все причитала: "Принцесса, Вас матушка ожидает. Как можно провести в кровати весь день? Принцесса! Принцесса!" Мне стоило великого терпения не реагировать. Что моя дура, что эта… Однако все ее усилия были тщетны. Я весь день не в силах была подняться с кровати.
Но когда сумерки начали опускаться на город, я умылась, оделась, как умела. Расчесала волосы и пошла бродить по замку. Сделала лишь круг по саду, сорвала яблоко. Аппетита не было и мысли мои не облегчил даже свежий вечерний воздух. Я вернулась в комнату. Там я долго сидела у окна, упершись взглядом в трещину на стекле. Как давно она там появилась? Услышав чьи-то шаги, я резко обернулась, испугавшись звука. У двери стоял отец и смотрел теплым, знакомым взглядом. Я подбежала к нему на трясущихся ногах и обняла. Надеясь получить защиту, прижалась к родной груди. Я ведь его принцесса, маленькая ласточка. Его сильная, мужественная грудь согревала, баюкала.
— Ты знаешь, как я дорожу тобой, — скупо начал он.
Я похолодела, еще больше сжимая отца в объятиях. Такое нехорошее начало. Я готовила речь для отца. Что ему сказать? Упрекнуть? Просить милости? Молчать? Но стоило лишь увидеть его, такого родного, что самой себя стало жалко. Слезы снова наполнили глаза, а в горле комом встали невысказанные слова. Сейчас я соберусь с мыслями! Сейчас я все скажу!!
— Я… — хотелось ответить, обличить в слова, все что за этот день успело скопиться в душе.
Отец меня поймёт. Подхватит на руки, совсем как в детстве, обнимет и не даст в обиду. Как хотелось почувствовать его тепло, его сочувствие! Как хотелось услышать, что ему жаль! А вдруг это все чудовищная ошибка?!
