родителей закончилась тем, что мать, забрав дочерей, покинула город. Вот только самого младшего, увы и ах, она забрать не смогла.
А в башне я оказался по самой банальной причине: «первый урок» мне преподнёс лично глава нашего разваливающегося дома. Герос Цербер выглядел откровенно плохо. Понятно, что его лучшие годы давно позади, но он мог бы следить за собой и получше.
Кажется, я отвлёкся. Ну так вот: малец, в принципе, не возражал стать воином и был готов учиться. Можно сказать, это был его первый осознанный шаг во взрослую жизнь. Жаль, что вариант был только один, но это уже не так важно.
На первом «уроке» парню залили кучу воды о величии, верности и прочих важных «бла-бла-бла». И парнишка почувствовал, что его где-то обманывают, и захотел конкретики. Умён. Был. Вот только глава рода расценил это как личное оскорбление и недоверие к своей священной персоне. Результат — он буквально вышиб дух из парнишки. И вот я здесь.
Ну и капец. Расслабился на минуточку — а тут нет ни капучино, ни машин, ни нормальной музыки. Ладно, музыка есть, но она отвратительная. Из всего вышеизложенного напрашивается однозначный вывод: жопа.
Сам мир дружелюбием тоже не блещет. Люди здесь — не доминирующий вид. Говорят о каких-то «Семи Городах», но это как-то не вяжется с тем, что я вижу вокруг. Нужно будет кого-нибудь расспросить. За воротами города можно запросто встретить чупакабру, которая не прочь перекусить тобой. А ещё есть гоблины — мелкие зелёные уродцы, ростом метр в прыжке. Но их так много, что люди просто не в состоянии с ними справиться.
Впрочем, у людей есть чем ответить. Иногда среди них рождаются маги. Хотя это редкое событие, появление такого человека сразу возносит его на вершину социальной иерархии. Наш город защищают всего десять магов. Социальная лестница проста: маги получают всё. Далее идут аристократы — потомки магов, которые унаследовали статус, но не смогли дать миру нового чародея. А внизу — простые люди, которые просто живут свою неспешную жизнь.
Главный маг нашего города — Антонио Помпео, он владеет магией металла. Папаша рассказывал, что доспехи, изготовленные таким магом, служат веками, а простое оружие не может их даже поцарапать. Сам Люций таких не видел, но часто слышал, что подобный доспех — не только потрясающая вещь, но и невероятно статусная.
Другие маги тоже не лыком шиты. К примеру, маг ветра — он может летать. Для меня, человека из двадцать первого века, это звучит «так себе». Но вот воспоминания Люция, когда он впервые увидел полёт Гильберта Флориана, просто бьют ключом. Раз он может поднять себя в воздух, то, я думаю, может и гоблинов покрошить основательно.
Интересно, а как они вообще понимают, что человек стал магом? Что-то родственники забыли поделиться этими данными. Раз уж я здесь и рождён в роду аристократов, значит, вероятность не нулевая. Как там говорят? «Сядь в неудобную позу и дыши: вдох и выдох, вдох и выдох»...
Спустя пятнадцать минут... Ну, попробовать стоило. Но маги-то есть, а значит, нужно экспериментировать. Может, в землю закопаться и там дышать? Единство со стихией и всё такое...
Ладно, это пока отложим. Что делать конкретно мне? Тренироваться как воин — это не вариант. Воин из меня тот ещё... Я в спортзал ходил исключительно ради беговой дорожки и бассейна.
Точно! Элеонора занималась живописью. Не то чтобы я был великим художником, но в рекламе я оказался не за красивые глаза. По нашим меркам, рисую, конечно, паршиво, но здесь... Можно начать делать себе имя уже сейчас. И, возможно, мои картины будут висеть в каждом уважающем себя замке.
Вечером, когда ко мне пришёл слуга Бернар, я затребовал всё необходимое для написания первой картины.
— Ваше благородие, никак нельзя! Ваш отец запретил вам упражняться в искусстве!
— Да ничего не будет! Мы просто не будем ему говорить. Серьёзно, чем мне тут целый день заниматься?
— Ну... так... думать о своём поведении.
— Обдумал. Осознал. Тащи краски, я тебе говорю! Пора за дела браться. Ты же сам знаешь, чему меня будут учить. А мечом много средств не навоюешь.
— А если вас поймают — что тогда будет?
— Потому этим ты и займись, чтобы тебя не поймали. Если попадешься с этим на глаза, скажешь, что я заставил.
— Как?
— Хер… Приказами.
Ввиду недолгого спора мне вскоре доставили всё необходимое. Набор был более чем внушительным: куча разных баночек, палитра и даже здоровенный холст. Берета не хватает, но тут уж ничего не поделаешь — мы на осадном положении. Всё это добро я подготовил к завтрашнему дню.
Ложился спать я с жуткой обидой на мир, на себя, на проклятый самокат. Может, у меня была и невзрачная жизнь, но она была моей. Да, я не спасал мир и всё в этом духе, но я и не рвался в приключения, чтобы кто-то прострелил мне колено.
Одна мимолётная ошибка — и вот я тут. Ладно, ладно, три ошибки. Но чёрт, как же обидно! И что мне тут делать? Я, конечно, набросал план, но это лишь чтобы заткнуть панику. Десятки вопросов оставались без ответа, но мой организм, недолго думая, прервал моё самокопание и благополучно уснул.
Следующее утро было вполне себе похоже на вчерашнее, но краски обещали скрасить мой последний день заключения в этом башенном карцере. Зачерпывая свежий супчик деревянной ложкой, я размышлял, какую картину написать. С одной стороны, хочется что-то прямо-таки мощное, но с другой — в этой жизни я ещё кисть в руках не держал.
Решил, что это будет натюрморт, но с изюминкой: резной стол, блюдо с фруктами, пара мечей и шлем. Дальний фон — каменная кладка и огромное окно, распахнутое настежь, с видом из моего маленького окошка. День был солнечный, без облаков, внизу мельтешили люди у маленьких домиков.
— Решено!
Я стукнул рукой по столу и разлил компот. Справившись с неожиданным наводнением, отправил Бернарда за вещами. Получив реквизит, разложил всё на своём неказистом столе и принялся наносить краски на палитру. Небольшая разметка на холсте, выделение окна, столика, каменной кладки... Дальше пошла очередь красок. Неожиданно работа пошла быстро и свободно.
Чуть позже Бернард принёс обед, но я решил не отвлекаться. Он, конечно, поворчал о «каком-то маленьком паршивце», но я сделал вид, что ничего не слышал. И вот к вечеру работа была завершена. Бернард принёс ужин и одинокую свечку — на этот
