она вернулась. Вид у нее был как у человека, перенесшего легкую аварию — ничего вроде с ним не случилось, и он не знает, плакать или смеяться. Она выбрала, по-видимому, второе и ехидно сказала Тонде:
— На вот, она тебе пишет… Дождался, Эйфория?!
Милушка с интересом наблюдала, не забывая при этом готовить завтрак, как воспринимает муж тот факт, что их «рождественский подарочек» «одолжил» две тысячи крон, чтобы начать «свободное существование»?!
— Свободное существование? Что это значит? — повернулся тот растерянно к своей жене.
— Да ты читай дальше, тогда поймешь!
Антонин качал головой. У него в голове как-то не укладывалось, что девчонка убегает под рождество из дома, потому что поругалась с родителями, потому что не хочет учиться, а хочет сама зарабатывать, как она написала ему.
— Мне не надо было там оставлять деньги.
— Какие, собственно, деньги?
— Да как же, отец! Ну те, что были для Войты, ну, которые мы добавили, чтобы они могли поехать к морю! Ты ведь знаешь, что у Тоника бронхи!
— Ты легкомысленная! Оставлять так деньги! Но ведь там было пять тысяч, разве нет?
— Ну да, но она взяла только две.
— Оставлять столько денег! Хотя видишь, она взяла ровно столько, сколько ей было нужно, и пишет, что вернет их нам…
Тут уж Милушка не выдержала.
Сначала она смеялась, а потом начала ругаться.
В машине они сидели в угрюмом молчании. Перед самой Прагой их застал совсем не рождественский ливень. Антонин проклинал все на свете, Милушка его подзуживала: так тебе, дед, и надо!
Войта уже давно вернулся с моря, дети сменялись в доме согласно расписанию, и вот однажды вечером Милушка ждала мужа с работы так напряженно, словно перед первым поцелуем. На столе лежали четыре пятисотенные.
— Это тебе, мать, — сказал Антонин, дочитав письмо.
Их «рождественский подарок» отозвался. Девушка писала несколько чопорно, но это, собственно, было понятно после всего, что она им устроила.
Она писала о том, как и где устроилась.
«Я с удовольствием бы у вас как-нибудь появилась, но, наверное, не получится, вы на меня, конечно, сердитесь…»
«…что мы сердимся, так мы не сердимся, — начал свое письмо Антонин. — Просто нам было странно все это. Можете приехать к нам сразу, например, в следующее воскресенье, да…»
— Зачем ты ее зовешь? — запротестовала Милушка, наблюдавшая за тем, что он пишет.
— А почему бы ей к нам и не приехать? — Муж продолжал, не обращая на нее внимания, писать. А потом вдруг сказал: — Все-таки они бывают удивительно одиноки, эти молодые…
— Чушь, — объявила Милушка. А дня через два вдруг, сказала: — Если приедет, я с ней поговорю…
Антонин молчал. Он стоял у окна и наблюдал, как на лужайке о чем-то важном совещались мальчишки. Потом они побежали к лесу.
— Может быть, позову ее на ярмарку…
— Ты думаешь, ее и вправду выгнали из дома за то, что она не хотела учиться?
Теперь уже молчала Милушка. Антонин сказал, что на ярмарке он присмотрится к ней как следует. И что он думает, что все с ней, наконец, будет в порядке и что все пойдет как надо…
— А что должно пойти? — ощетинилась Милушка. — Ты, как видно, думаешь, что нам своих мало?! Да?
— Нет, вовсе нет! Но надо же подумать! Оставить такую молоденькую девчонку просто так… Вот что скажут дети…
— Дети, дети! Ты на них не сваливай! Короче говоря, ты хочешь…
— Ну что ты так много говоришь! Девчонка к нам заедет пару раз в год, так что?
— Ничего. Вот только тебе опять придется переделывать свой график!
— Ну и черт с ним!
Антонин надел чистую форму и вышел из своего домика навстречу прекрасной весне.
Пер. с чешского Т. Большаковой.
Станислав Рудольф
ЭКЗАМЕН ПО СТАРОСЛАВЯНСКОМУ
Говорят, что жизнь студента сладка и беззаботна… Возможно. Но только до первого экзамена.
Тут-то и кончается обычно вся романтика.
Не знаю почему, но принято считать, что для медиков такой экзамен — патология, для строителей — начертательная геометрия, для экономистов, кажется, история международных долгов, а для нас, первокурсников, выбравших своей специальностью родную речь, рубиконом, который нужно было мужественно перейти, был экзамен по старославянскому. Кто его пройдет, получает как бы аттестат зрелости, ума и мужества, так что все последующее ему нипочем.
Старославянский язык Кирилла (его также называли Константином) и Мефодия, на котором говорили во времена Великоморавской державы, читал нам некий доцент N. В аудитории он больше походил на игрока в бейсбол, чем на преподавателя. Даже под рубашкой была заметна игра могучих бицепсов, а сросшиеся брови придавали ему сходство с филином. Из его лекции об истоках славянской письменности нас особенно заинтересовала одна такая деталь: Константин был одним из семи (!) детей, после его рождения у родителей четырнадцать лет (то есть 7×2) не было детей, сам он умер в сорок два года (7×6) и папа римский целую неделю (7×1) держал его тело в гробу. Все дальнейшие объяснения, сопровождавшиеся написанием разных слов как глаголицей, так и кириллицей, не представляли для нас никакого интереса.
В общем-то, лекции его можно было пережить. Те злополучные два часа в неделю мы предавались мечтам или глубокому сну с открытыми глазами, чему студенты довольно быстро обучаются. А в те минуты, когда наш доктор писал на доске, я и мой коллега Суханек перелистывали зарубежный журнал, лежавший у нас на коленях, восхищались фотографиями победителей последних автогонок класса «А» и тихонечко оценивали возможности машин.
Ситуация в корне изменилась и стала гораздо труднее в июне, когда перед деканатом на доске объявлений вывесили расписание экзаменов. Как утверждали старшекурсники, за последние пять лет только один студент сдал экзамен по старославянскому. Этот ненормальный студент Мульда теперь, как бы в знак награды, работал в качестве вспомогательной научной силы на кафедре у доцента N.
К экзамену нужно было проштудировать несколько специальных книг в красивых переплетах, как минимум два литографированных курса лекций, а если удавалось подкупить ненормального Мульду, то и лекции доцента N. Когда дома я открыл все эти книги и в темпе пролистал их, стало совершенно ясно, что через эту стену мне не перелезть. Из соображений предосторожности я собрал всех членов нашей семьи и разложил перед ними учебники и рекомендательную литературу, Все бросились меня жалеть, а мама заплакала. Рассудительный отец, предвидя, что экзамен может нанести вред моему здоровью, заранее подбросил мне двести крон. Бабушка решила, что каждый день, пока я не сдам экзамен, она будет варить для меня насыщенные мясные бульоны.
Все
