бы останавливая ее, я прижал руку к карману и почувствовал в нем твердые корочки студенческой зачетной книжки.
— Единственно вот… — отважился я высказать свое желание, — если бы товарищ доцент любезно записал в зачетке, как он мною доволен. Понимаете… сейчас это желательно, потому что всюду такие бюрократы… — извиняющимся тоном говорил я прекрасной даме.
Она обратилась к мужу тоном приказа:
— Богуш! Напиши, пожалуйста, как мы довольны работой мастера!
Я подсунул доценту N свою зачетную книжку, открытую на той странице, где было место для оценки по старославянскому языку. Он все понял и зарычал, как свирепый бульдог:
— Но ведь это…
— Что это? — перебила его жена. — Напиши, как мы были на редкость довольны его работой.
Оценка «на редкость» меня не устраивала. Система оценок в высших учебных заведениях не помнит такой. Поэтому я скромно предложил:
— Напишите лучше — «хорошо»…
— Как «хорошо»? — воскликнула довольная хозяйка в кофточке, которая вблизи нравилась мне все больше. — «Отлично»! Богуш, напиши «от-лич-но»!
Супруг неохотно достал ручку и под пристальным взглядом жены нацарапал это слово в моей зачетной книжке.
— Еще дату, — обратил я его внимание.
Он приписал несколько цифр и брезгливо отбросил зачетку на столик, где стояли чашечки с остатками черного кофе. Потом поспешно ушел в соседнюю комнату, где, по-видимому, был его кабинет.
Пани в джинсах проводила меня за калитку, снова подала мне ручку и долго сердечно прощалась со мной.
Когда она исчезла за калиткой, я отважился взглянуть на окна. Одна занавеска слегка колыхнулась, и за стеклом я на мгновение увидел лицо доцента. Он смотрел на меня с ненавистью. А я помахал ему. В этот момент он отступил от окна. Вероятно, пошел взглянуть в словарь, как будет по-старославянски «термостат»…
Я шел домой и думал, что в истории нашего факультета я — первый, кто получил пятерку по старославянскому языку. Ведь у ненормального студента Мульды была всего лишь четверка.
Пер. с чешского Н. Шахуриной.
Валя Стиблова
ФОТОГРАФИЯ
Я показал ее Пепику сразу, как только вошел в операционную.
— Посмотри, — говорю, — это Аленка.
— Хм, — отвечает он, разглядывая фотографию вблизи и издалека, перевертывает даже обратной стороной и не может оторваться. Я-то уж знаю, она всем ребятам нравится. Мы с ней дружим два месяца и чем дальше, тем сильнее. Обычно мы встречаемся с ней вечером, а сегодня договорились на два часа дня. Так она захотела. Замечательная девчонка!
— Послушай, Пепик, — начинаю я осторожно, — операция долго не протянется, надеюсь… В пятницу работа кончается раньше. И потом вчера мы тут задержались до пяти…
Пепик — мой приятель. Он работает в операционной санитаром. А я здесь на практике, потому что учусь на подготовительном отделении медицинского факультета университета. Весной мне снова придется проходить собеседование и сдавать экзамены. Здесь, в операционной, я пока ничего не знаю, потому что до этого занимался совсем другим делом — доставкой продуктов в больницу.
Идет подготовка к операции. Пепик тащит к столу штатив для переливания крови. Бросает на меня взгляд.
— Хочешь смотаться пораньше? Ничего не выйдет, и не мечтай. Сегодня оперируют маленькую девочку. Вчера говорили.
Я прячу фотографию в карман. Фу, как нескладно получилось. И почему я не сказал Аленке, что в два часа слишком рано. Если я опоздаю, она рассердится. Она просто чудо, но, когда я прихожу с опозданием, она обижается.
— Ну что ж, порадовал ты меня, — грустно вздыхаю я и иду помогать ему подносить к операционному столу разные аппараты, фиксирующие деятельность организма, подставки, стулья на колесиках, стерильный стол, и, наконец, мы наставляем лампу. Теперь, кажется, все готово к операции.
Сейчас мне в этом зале нравится. Но только до той минуты, пока в операционную не привозят девочку и не начинают прикрывать ее небольшими белыми простынками. И хотя я знаю, что она спит и ничего не боится, все равно мне как-то не по себе. Но я прекрасно понимаю, что этого никто не должен заметить, иначе моментально скажут, какой же из тебя будет медик, если ты боишься смотреть, как оперируют.
Ну ничего! Все равно хирургией я никогда заниматься не буду. Сколько есть разных специальностей — внутренние болезни, психиатрия, детские болезни и так далее.
Пепик все время что-то делает. Он тут во всем разбирается. Знает, когда надо поменять кислородный баллон, как правильно установить аппарат для переливания крови, а вчера он даже сам исправил коагуляционный аппарат.
Зато я только мешаю. Шлепаю по операционной в большущих белых бахилах и слежу главным образом за тем, чтобы не упасть. Кое-что помогаю устанавливать, но в основном пытаюсь быть подальше от стерильных столиков, потому что операционная сестра тотчас же начнет меня ругать.
Когда мы развозили в больнице еду, то это была работа проще простого. Снимаешь бидон с машины, поставишь перед входом, вскочишь на ступеньку к шоферу, свистнешь. Иногда мы поднимали бидоны и на этажи, но только когда там были на практике наши девчонки с подготовительного. Поболтаем, с ними — и дальше.
Но ни одну из этих девчонок нельзя сравнить с Аленкой. Какая у нее улыбка! Когда она улыбается, один краешек губ поднимается чуточку выше другого. Я потихоньку достаю из кармана фотографию и замираю от волнения. Моя Мона Лиза! Сегодня я поцелую ее по-настоящему.
Спокойно! Они уже идут. Впереди профессор, за ним врачи. Видны только брови и глаза из-под масок, Пепик опускает огромную лампу еще ниже.
— Поднять стол выше, — приказывает профессор, и Пепик моментально нажимает на какую-то ручку. Закрытая белым девочка поднимается, как в катафалке. Мне становится страшно.
— Гонза, стул, — обращается ко мне молодой доктор, с которым мы вчера по-дружески беседовали. Я бегу за стулом и чуть не спотыкаюсь о кабель, тянущийся от трансформатора. Идиотские бахилы, такие неудобные! Неужели к ним можно привыкнуть? Я подставляю врачу стул. Приятно, что он помнит меня. А вот Аленке не нравится мое имя. Она придумала мне другое — Павел. Когда кончаются уроки танцев в ее гимназии, она кричит на весь зал: «Павел!» Наши ребята смеются, потому что какой же я Павел. Но мне все равно. Если ей хочется, пусть она называет меня хоть Фридолином. Ведь она лучше всех! А как танцует!
Больше от меня пока никому ничего не надо. Никто не просит меня поменять таз или протереть кафель. Я ищу глазами Пепика, но тут он сам замечает, что мне нечего делать, и сует что-то в руки, чтобы я это вынес в коридор. Больше он не обращает на меня внимания. Переставляет какие-то приборы, нажимает на ручки,
