class="p1">— Банально. Любой первокурсник знает, что эмоции влияют на варку.
— А если это не просто влияние? Что если можно создать устойчивую связь? Зелье, которое подстраивается под того, кто его пьёт, потому что несёт отпечаток сознания создателя?
Призрак медленно опустился на пол. Его призрачная форма стала чуть плотнее. В его глазах зажёгся холодный, хищный интерес.
— Продолжайте.
— Подписные зелья. Не массовое производство, а индивидуальная настройка. Как... как письмо, написанное конкретному человеку.
— Хм. — Эйзенбранд почесал призрачную бороду. — Занятная концепция. Совершенно антинаучная, разумеется. Но занятная. Ладно, договорились. Я помогу вам с исследованием, вы записываете мои комментарии. И первый будет такой: Пруфф — идиот. Запишите это крупными буквами. С тремя восклицательными знаками.
Я достала из сумки студенческий гримуар — толстую тетрадь в кожаном переплете с зачарованными страницами, которые не боялись ни огня, ни влаги, — и самопишущее перо. Открыв чистый лист, я аккуратно вывела под его диктовку: «Пруфф — идиот!!!».
Призрак подлетел ближе, критически оглядывая написанное. Его полупрозрачное лицо оказалось в паре сантиметров от моего. Я чувствовала могильный холод, исходивший от него.
— Хм. Нажим ровный. Чернила стабильные. У вас твёрдая рука для той, кто разносит лаборатории на куски. Годится.
Он удовлетворённо кивнул и отлетел обратно к стеллажу.
— Итак, симбиоз, говорите? Отпечаток сознания? — он потёр призрачные руки. — Большинство современных неучей ищут это в разделе «Ментальная магия» или, прости Создатель, «Эмоциональные эманации». Глупцы. Искать надо не в психологии, а в физике. В резонансе!
Он пронёсся сквозь стеллаж, как дым сквозь решето, и поманил меня рукой с той стороны.
— Сюди. В некаталогизированный фонд. Фальк делает вид, что не знает об этом проходе, но мы-то с ней старые друзья.
Я с сомнением посмотрела на сплошную стену книг.
— Просто толкните третий том «Неорганической химии» слева. Сильнее.
Я нажала на указанную книгу. Раздался тихий скрежет, и весь стеллаж медленно отъехал в сторону, открывая узкий, пыльный проход. Здесь пахло совсем по-другому — застоявшимся временем и концентрированной, спящей магией.
— Это карантинная секция, — пояснил Эйзенбранд, паря впереди. — Здесь хранятся труды, которые сочли слишком... нестабильными. Книги, которые могут свести с ума или, хуже того, заставить думать.
Он остановился у маленькой полки в самом конце коридора. На ней одиноко стоял всего один том, переплетённый в потемневшую от времени медь. На корешке не было названия, только выгравированный символ — две переплетённые спирали, похожие на ДНК.
— Вот. «Трактат о Резонансе Сознания и Субстанции». Последний экземпляр. Остальные сжёг совет попечителей тридцать лет назад.
Я протянула руку, чтобы взять книгу, но мои пальцы ударило током. Книга загудела, и медная обложка покрылась едва заметной зелёной рябью.
— А, да, — невозмутимо сказал призрак. — Печать касания. Открывается только на определённое намерение. Попытаетесь взломать силой — получите ментальный ожог на пару недель. Я пробовал. Неприятно.
— И какое же намерение нужно?
— То, с которым её писали, — Эйзенбранд пожал плечами. — Я не могу её открыть. У меня нет ни тепла, ни плоти, ни живого намерения. Только холодный гнев и знание. А вот у вас... попробуйте.
Я снова посмотрела на книгу. Она гудела, как рассерженный улей.
— Как?
— Не пытайтесь *взломать* замок. *Договоритесь* с ним, — посоветовал призрак. — Покажите ему, что вы ищете не власть, а понимание. Что ваше любопытство — это любопытство целителя, а не вивисектора.
Я закрыла глаза. Отбросила мысли о дипломе, о профессоре Кранце, о Мирейне. Вместо этого я представила то видение из оранжереи. Маленькая лавка. Запах трав. Лицо пожилой женщины, которая пришла за чаем от бессонницы. Руки молодого студента, дрожащие перед экзаменом. Моё желание — не повелевать, а помогать. Создавать тихие, маленькие чудеса.
Я положила ладонь на медную обложку. Гудение не прекратилось, но изменило тональность — стало ниже, спокойнее. Зелёная рябь собралась под моей рукой, потеплела. Раздался тихий щелчок, похожий не на звук механизма, а на вздох облегчения.
Печать исчезла.
— Ну, хоть не совсем безнадёжна, — пробормотал Эйзенбранд с ноткой уважения в голосе.
Я осторожно взяла трактат в руки. Он был тяжёлым, страницы пахли металлом и озоном. Я открыла его.
Страницы были испещрены сложными диаграммами, которые походили скорее на звёздные карты или музыкальную нотацию, чем на химические формулы. Текст был написан на смеси высокого рунического и мёртвого алхимического наречия, который я едва могла разобрать.
— Понимаю примерно одно слово из десяти, — призналась я.
— Этого достаточно, чтобы начать, — хмыкнул Эйзенбранд. — Встречаемся здесь три раза в неделю. Вы приносите бумагу и записываете мои едкие комментарии к современным бездарям, а я помогаю вам с переводом этого фолианта. Идёт?
— Идёт, — кивнула я, чувствуя, как внутри разгорается азарт.
— Отлично. А теперь убирайтесь. Мне нужно подумать, как поизящнее оскорбить новую монографию по трансмутации металлов. От неё у меня зубы сводит. Те, что были.
Я вернулась в главный зал библиотеки, и мир обрушился на меня. После пыльной, сконцентрированной тишины карантинной секции, где единственным звуком был мой собственный пульс, оживлённый зал показался оглушительно громким. Студенты перешёптывались, шелестели страницами, скрипели перьями. Свет, льющийся из высоких окон, казался ослепительно ярким. Мир жил своей обычной жизнью, не зная, что я только что заключила сделку с призраком и держала в руках ключ к своей — и Люсилиной — мечте.
Медный трактат был тяжёлым, он приятно холодил руки сквозь тонкую ткань перчаток. Его вес был обнадёживающим, реальным. Я прижала книгу к себе, как щит, и направилась к выходу.
И, конечно же, именно в этот момент, в самом узком месте — под каменной аркой, отделяющей Старое крыло от основного зала — я чуть не столкнулась с Мирейной Солль.
Она отступила на шаг с инстинктивной быстротой, её безупречная осанка стала ещё более жёсткой. Лицо, всегда бледное и аристократичное, мгновенно превратилось в ледяную маску вежливого презрения. Её взгляд, острый и анализирующий, скользнул по моему лицу, на долю секунды задержался на свежем шраме на виске, а затем впился в книгу в моих руках. Её тонкие брови чуть заметно дёрнулись.
— Фон Эльбринг, — процедила она. Голос тихий, но режущий, как скальпель. — Решила наверстать упущенное после своего... фиаско? Академия проявляет поразительную снисходительность, позволяя тебе так скоро вернуться к занятиям.
Внутри меня шевельнулся призрак старой Люсили. Острый, злой ответ уже готов был сорваться с языка. Воспоминания о их бесконечных
