нет?»
На мгновение Стэнтон выглядел искренне озадаченным, словно сам задавал себе этот вопрос, но так и не нашел на него внятного ответа. — Знаете, я думаю, они считают, что держат нас в бегах, — наконец ответил он. — Всё это происходит из Тегерана. Иранцы отчаянно хотят заполучить нефтяные месторождения южного Ирака, и они знают, что британцы там долго не продержатся. Проблема в том, что все остальные тоже хотят урвать свой кусок. Нефть — единственное, что стоит иметь в Ираке. Кувейтцы разжигают страсти, надеясь поставить своих собственных диктаторов на юге. Если им это удастся, они будут действовать через местных жителей десятилетие или два, а потом однажды вы проснетесь и обнаружите, что Басра — часть Большого Кувейта. Эмиры — умные парни, и они играют в долгую игру — которая, конечно же, является единственной игрой, в которую стоит играть в этой богом забытой части света. Затем есть сунниты посередине. Это старая банда Саддама, и им нужно обеспечить контроль над нефтяными месторождениями, потому что, если они не доберутся до нефти, единственной альтернативой останется выращивание фиников, а на этом мало денег. Стэнтон сделал паузу, яростно сигналя старому BMW, который сильно стрелял перед ним. — Понимаете, муллы в Тегеране не могут медлить. Им нужно, чтобы британцы ушли сейчас, чтобы они могли взять ситуацию под контроль. Они рассматривают Кэти Дартмут как еще один элемент кампании, но они не глупы. Они читают газеты и смотрят телевизор, и видят, какое влияние все это оказало на Британию. Поэтому они собираются действовать жестко и получить от этого максимальное преимущество, если смогут. Они видят, что есть реальный шанс на уступки, и даже если его нет, британские позиции в Басре все равно ослабнут, и в этом вся суть. Он взглянул на Портера. — Я не хочу быть негативным, и все такое. Держись, и так далее, и так далее. Он усмехнулся про себя. — Но у тебя больше шансов переспать с сестрой аятоллы, чем вытащить Кэти Дартмут из этой адской дыры. Думаю, в субботу вечером эта красивая голова скатится с элегантных плеч, и все это будет в прямом эфире по телевизору. А что будет потом? Черт его знает. Думаю, наш любимый лидер окажется в еще большей беде, чем сейчас, и парни в Басре смогут начать писать своим женам и подругам электронные письма, ожидая их возвращения к Рождеству.
— Спасибо за ободрение, — прорычал Портер.
Стэнтон рассмеялся. — Когда служиваешь в Бейруте, учишься быть реалистом.
Вольво свернул налево, на съезд, который вывел их в Сидон. Это было не очень примечательное место, заметил Портер. Была середина дня, небо все еще было серым и пасмурным, лишь несколько лучей солнца пробивались в миле от берега. Хотя городок и уютно расположился в бухте на средиземноморском побережье, в нем не было ничего живописного или очаровательного. Нет смысла пытаться попасть сюда в туристические приложения к воскресным газетам, подумал Портер. Слишком много армий прошло через него для этого. Главная бухта была усеяна несколькими рыбацкими лодками и парой больших грузовых судов, но можно было также видеть повреждения на набережной, куда, должно быть, упали снаряды. Многие традиционные дома были разрушены, а на их месте появились наспех построенные бетонные лачуги. Некоторые дороги были разрушены обстрелами, и ни у кого пока не было ни денег, ни желания их чинить. Может, они и не считают нужным это делать, подумал Портер. Следующая война начнётся через минуту. Нет смысла облегчать жизнь израильским танкам.
Автовокзал находился сразу за главной площадью. Рядом с ним стояло около пяти автобусов, каждый из которых был выкрашен в бледно-зелёный цвет. Стэнтон подъехал к ним на — Вольво», заглушив двигатель. — Автобус из Джеззойна отправляется через десять минут, — сказал он. — Хотя, пунктуальность здесь не считается чем-то важным. Вероятно, он уедет, когда все куры, которых они с собой забирают, наконец-то присядут.
Портер перекинул сумку через плечо, выходя из машины. Он остановился, вдыхая сильный ветерок с близлежащего берега, его соленый привкус смешивался с ароматами жареного масла, орехов и специй из шести киосков с едой, выстроившихся вдоль края автобусной станции. Хорошо было еще раз почувствовать запах Средиземноморья, сказал он себе. Он хотел насладиться как можно большим количеством впечатлений. Когда почти наверняка через двадцать четыре часа ты умрешь, тогда ты смотришь на мир свежим взглядом. Это как снова стать ребенком. Все казалось забавным, интересным, сложным: желание покорить мир усиливалось от осознания того, что ты вот-вот его покинешь.
— Я голоден, — сказал Портер.
Он подошел к киоскам с едой и попросил Стэнтона заказать пару закусок: крошечные фрикадельки из курицы и баранины, смешанные с нутом и острым соусом, подаваемые в пите с бутылкой холодного чая, чтобы все это запить. Портер съел их за пару укусов, а затем попросил ещё. — Какие-нибудь советы? — спросил он.
Стэнтон помедлил, прежде чем ответить. Он осматривал лицо Портера, ища, как полагал Портер, следы страха. Но он ничего не найдёт. Он и раньше испытывал страх. Участие в боевых действиях превратило его желудок в желе, как и у всех мужчин. Избиения на улице были не менее ужасны. Но сейчас он не боялся.
— Подайте заявление об увольнении, — сказал Стэнтон. — Возьмите отпуск. Позвоните и скажите, что вы больны…
Портер улыбнулся, но промолчал. Он медленно направился к автобусу. Две женщины садились в автобус, покупали билеты и разговаривали друг с другом. Портер передал ливанскую десятифунтовую купюру, взял билет и кивнул Стэнтону. — Спасибо за помощь, — коротко сказал он.
Автобус опаздывал уже на десять минут, когда выехал из Сидона и, с трудом продвигаясь вверх по холму вглубь страны, начал подниматься в гору. Портер расположился ближе к центру автобуса, стараясь быть как можно незаметнее. Две женщины перед ним все еще болтали: очевидно, в Сидоне было много неверных мужей и неверных дочерей, с которыми нужно было пообщаться, подумал Портер. Вокруг автобуса было несколько стариков, пара семей и несколько школьников. Некоторые из них разговаривали. Но в основном, как и Портер, они смотрели в окно и держались особняком.
Поездка заняла чуть больше часа, извиваясь по единственной главной дороге, ведущей в горы, которые тянулись вдоль побережья, а затем снова спускались в долины и равнины внизу. Вдоль дороги виднелись фермы, на которых выращивали финики, апельсины, лимоны и нут, а между садами и полями изредка паслись стада коз. Но следы войны были повсюду.
