спросить, как часто ты шпионишь за Анной? Она ведь учится в этом колледже, верно?
Он тяжело вздохнул.
— Я осторожен. Обещаю. Патрульные, которые её охраняют, никогда меня не видят.
— Ты должен прекратить это, — твёрдо сказала я. — Твоя тревога привлечёт внимание.
— Может, ты и прав, — возразил он. — Я не могу просто сидеть и смотреть, как Анну убьёт Убийца с железнодорожных путей после всего, что мы сделали, чтобы её защитить.
— Именно поэтому у неё есть полицейская охрана. Хотя, похоже, даже это уже вызывает подозрения у агента Роуз. Я ведь права?
Он промолчал.
— Ты должен прекратить это. Она сделала свой выбор. А ты уже и так делаешь всё возможное, чтобы защитить её. Если люди узнают, что Убийца с железнодорожных путей всё ещё жив, и ты пытался это скрыть — у нас будут серьёзные проблемы.
— Я понимаю, — сказал он. — Но я не могу просто сидеть сложа руки. Не можешь ли ты поговорить с ней ещё раз? Скажи ей, чтобы уезжала к чёрту отсюда. Она со мной не разговаривает. В прошлый раз, когда увидела, просто развернулась и ушла.
Я написала Майку, чтобы ехал в сторону колледжа. Вот что я получаю, работая с людьми, у которых есть сердце.
— Хорошо. Но только если пообещаешь держаться подальше от её колледжа.
Лиам кивнул.
— Отлично. Есть новости по делу Убийцы с железнодорожных путей? Или по Яну Новаку?
— Никаких.
— Ты уверен? — переспросила я, ощущая разочарование.
— Прости. Я стараюсь, правда. Но разве ты сама не говорила, что у Новака нет шрама от пули?
— Верно.
Взгляд Рихтера стал озадаченным.
— И ты уверена, что именно Убийцу с железнодорожных путей ты тогда подстрелила? Может, там был кто-то третий — такой же отброс, как Патель?
Я покачала головой.
— Сложно объяснить, но человек, которого я встретила в ту ночь… это был он. Я уверена.
Рихтер нахмурился.
— Если ты его действительно ранила, а у Новака нет шрама, почему он до сих пор в списке подозреваемых?
Я посмотрела в окно — мимо проходил бездомный, заползая в палатку у супермаркета.
— Ни один монстр, за которым я охотилась, не сравнится с Убийцей с железнодорожных путей. Этот человек… он один из самых умных и изощрённых людей на планете. Он не ошибается. Никогда. Каждое его действие — выверено до мельчайшей детали. И теперь мы оба запутались в его паутине. У Новака есть нечто… какая-то энергия, которую трудно объяснить. А я почти никогда не ошибаюсь.
Агент Рихтер молча переваривал услышанное.
— Лерос, — сказал он, произнося слово, которое когда-то было только между мной и Эмануэлем. — Я не хотел спрашивать тогда, из-за твоей утраты… но что оно значит?
— Я уже говорила. Это по-древнегречески значит “бессмыслица”.
— Я понимаю, но почему именно это слово? Что Убийца с железнодорожных путей пытается этим сказать?
Машина замедлилась перед красным светом.
— Дело не в значении слова, — объяснила я. — А в том, что Убийца с железнодорожных путей знает о нём. Это была наша личная шутка с Эмануэлем. Он послал это сообщение, чтобы показать, что следит за мной. — Я почти улыбнулась, вспоминая нелепое происхождение этого слова, как Эмануэль спас котёнка и сказал, что если умрёт раньше меня, пошлёт знак с того света. — Я — человек логики и науки. Чтобы подчеркнуть абсурдность этой идеи, я выбрала слово “лерос”, что по-древнегречески значит “чушь”.
— Но… — Рихтер замялся. — Как он мог об этом узнать?
Я посмотрела ему в глаза.
— Вот в этом и загадка. Я подумала, может, он подкупил кого-то, чтобы следили за мной в тот вечер или подслушивали наш разговор за ужином. Но я допросила официантов из ресторана, где мы с Эмануэлем ужинали. И никто из них не признался, что подслушивал разговор.
— Но тогда как? Откуда он знает это слово?
Между нами повисла мёртвая тишина, холодная, как лёд. Мы оба погрузились в свои мысли.
Наконец я заговорила:
— Я уже говорила: Убийца с железнодорожных путей — это не просто преступник. Это человек, не похожий ни на кого, с кем ты сталкивался. Даже на меня.
— Я надеялся, что Ян Новак даст нам больше, — пробормотал Рихтер.
— Возможно, он ещё даст. Может, он вовсе не тот, за кого себя выдаёт.
— Что ты имеешь в виду?
— Он был на одном из моих концертов.
— Ян Новак?
Я кивнула.
— Сегодня. И я пытаюсь понять, почему он вдруг заинтересовался мной.
Уголки губ Рихтера скривились в насмешливой улыбке:
— Ты понимаешь, что мужчина может интересоваться женщиной не только из-за желания убить её? Особенно если эта женщина... — он запнулся, пересматривая формулировку, — ну, скажем, известная пианистка.
Меня разочаровало, что он не договорил то, что подумал изначально.
— Не будь идиотом, — парировала я. — Конечно, я это понимаю. Как женщина я слишком хорошо знакома с природой вашего, хищного, вида. Я прекрасно осознаю свою “ценность”. Для таких мужчин, как Ян Новак, я — трофей. Но в нём есть нечто ещё. Нечто, что выходит за рамки обычного влечения или желания обладания.
Улыбка Рихтера стала шире.
— Хочешь, я его побью?
Я почти рассмеялась от его абсурдного предложения, но позволила себе только улыбку.
Машина нырнула в очередную темноту улицы, пока Марк вёл нас по слабо освещённому переулку за колледжем, и наконец остановилась.
Рихтер не вышел сразу. Он задумался.
— Лия? — Его голос стал мягким, пропитанным искренностью.
Наши взгляды встретились.
— Ты бы... я имею в виду, этот Жнец из Бэй... — начал он.
— Нет, — ответила я жёстко. — Не в его нынешнем состоянии.
— Но ведь он... он же убийца? — настаивал он.
Я пригладила складку на своём платье.
— Я охочусь на монстров, агент Рихтер.
— И если он сделает то, что мы подозреваем, разве он не станет одним из них?
Я покачала головой.
— Это другое. Те монстры, на которых я охочусь, были рождены во тьме. В них нет света, и не было никогда. Их души пусты. Их сердца бьются только ради них самих. Даже то, что они называют любовью, — лишь очередной способ подчинить себе. А этот... этот был сделан. Он пошёл в армию, чтобы изменить мир. А вернувшись — оказался никому не нужен. Его встретила не благодарность, а равнодушие. Система, которая должна была стать его опорой, отвернулась от него. Он не родился чудовищем. Его таким сделало наше общее безразличие.
На лице Рихтера отразились грусть и тяжёлые раздумья.
— Тогда остаётся надеяться, что в нём ещё осталось что-то, что можно спасти.
— Боюсь, для искупления уже поздно. Но, может быть, ты сможешь не дать ему стать тем
