он невозмутимо уполз. Перед тем как исчезнуть в щели у плинтуса, даже погрозил мне усами.
Тень оставалась тенью – она была бессильна даже против мерзкого насекомого.
В тот вечер я впервые мастурбировал, глядя на закат. Семя, выплеснувшееся на пол, в багровых лучах казалось бледно-кровавым – будто в моем теле разверзлась глубокая рана.
С того дня я больше не играл с тенями.
Человеческое тело – удивительная вещь. Его выносливость превосходит все ожидания. Мой отец тому пример: все думали, что ему осталось недолго, но, кроме деградировавшего разума, его органы упрямо работали. Порой мне даже слышалось, как скрипят его шестеренки и подшипники…
Но он жил. С волчьим аппетитом и блаженным неведением.
* * *
Су Я тоже интересовалась его состоянием. При каждой встрече спрашивала об отце. Но какой бы ни был мой ответ – радостный или тревожный, – она лишь равнодушно роняла:
– А…
Мы виделись так часто, что медсестра средних лет решила, будто у нас роман. Вытирая отца, она бормотала:
– Не волнуйся, скоро у сына будет своя семья…
Отец слушал, понимая смутно, но никогда не смотрел на меня – будто это его вовсе не касалось.
На самом деле я и сам не понимал, какие у нас с Су Я отношения. Но не избегал общения с ней, хотя каждая встреча оставляла странный осадок. Она любила слушать мои истории – о старшей школе, университете, работе в Шэньчжэне, неудачном стартапе и нескольких бесславных романах. Мне эти события казались пресными, но она слушала, затаив дыхание.
О своей жизни за эти годы Су Я говорила мало. Я знал только, что она так и не уехала из нашего города. После смерти отчима ей пришлось стать опорой для больной матери и брата-инвалида.
– Ты не представляешь… – Она опустила глаза, проводя пальцами по огрубелым, неухоженным рукам. – …Как я мечтала сбежать отсюда. Подальше.
Мы замолчали. Потому что за этими словами неизбежно стояло одно имя – Чэн Юй.
* * *
Какое-то время я оставался на чердаке один. Чэн Юй, как и все влюбленные мальчишки, забыл о друге. Но мне было не обидно. Горше было бы, если б он хвастался, как сладко ему с Су Я, вплоть до интимных подробностей.
Однажды после обеда Чэн Юй все же пришел. По привычке залез на чердак, но на этот раз схватил Уголовный кодекс. На его лице попеременно отражались возбуждение и тревога. Я сделал вид, что не замечаю его. Но Чэн Юй, не чувствуя настроения, лихорадочно листал страницы, затем нерешительно спросил:
– Если пятнадцатилетний совершит преступление – его посадят?
Не поднимая глаз, я буркнул:
– Если по неосторожности, то нет.
– А что считается неосторожностью? – Он смотрел на меня с подобострастным интересом.
Пришлось терпеливо объяснять. Видя, что он все равно ничего не понимает, я резюмировал:
– Ну например, поджог по небрежности или ДТП.
Он снова протянул «о-о-о», задумался, а затем спросил:
– А за какие преступления пятнадцатилетнего все-таки посадят?
Мое терпение лопнуло. Срывающимся голосом я выпалил:
– Убийство, намеренный поджог, грабеж, изнасилование, взрыв…
Но Чэн Юй слушал внимательно. Воцарилась долгая пауза – будто он взвешивал что-то. Наконец крайне осторожно спросил:
– А… похищение женщины… то есть девочки?
Книга выпала у меня из рук с глухим стуком.
С того дня я стал пристально следить за Чэн Юем и Су Я. Они не разлучались, даже на уроках тайком перебрасывались записками. Но явно обсуждали не свидания или прогулы – по их лицам было видно, что речь идет о чем-то задуманном давно, не раз пересмотренном и снова возрожденном. Я, как шпион, ловил каждое их движение, перебирая возможные варианты. И пришел к единственному неоспоримому выводу.
Побег. Это страшное слово отчетливо запечатлелось в моем сознании.
Наконец, однажды после уроков, Чэн Юй – к моему удивлению – пошел со мной. Это была незабываемая дорога: молчаливая, бесконечно длинная. У моего подъезда он вдруг спросил:
– Одолжишь денег?
Я, развернувшись, уставился на него:
– На что?
– Не спрашивай. Мы же друзья, да? – На его лице появилось незнакомое исступленное выражение. – Я точно верну!
Я промолчал не из-за обиды, а потому что мысли мои вдруг стали пустыми. Наконец выдавил:
– Ладно.
– Спасибо! – Его лицо сразу осветилось. – Жду сегодня в девять у школьного склада. Никому ни слова.
Он вдруг крепко обнял меня и убежал.
Эта не свойственная ему восторженность смущала, но я почувствовал лишь внутренний холод. Был сентябрьский вечер, а я дрожал на крыльце, как последний лист на ветру.
Дальше все было как обычно: ужин, уроки. Я забрался на чердак, но не за книгой – просто сидел в темноте, наблюдая, как цифры на электронных часах сменяют друг друга. Секунда за секундой.
В конечном счете я оказался трусливым и слабым. Не способным удержать ничего – ни единственного друга, ни девушку, что нравилась…
В половине девятого я открыл железную коробку на книжной полке – там лежали деньги, скопленные за годы праздников. Примерно сто пятьдесят юаней. В голове я автоматически перевел сумму в расстояние. Как далеко они смогут уехать? На пятьсот километров? Или больше?
Засунув купюры в карман, я спустился вниз и вышел на улицу. В этот час вокруг почти не было людей. Шел по безлюдной улице и вдруг осознал, насколько одновременно жалок и велик. Хотелось крикнуть первому встречному: «Знаешь, я сейчас провожаю в последний путь свою дружбу и первую любовь».
Но встретил я не случайного прохожего, а Су Кая. В левой руке он нес канистру с бензином. В правой – железную клетку с мечущимися внутри крысами. Его лицо светилось жестоким возбуждением – я сразу понял, что он снова собрался жечь крыс ради забавы.
– Эй, ты Су Я не видел? – бесцеремонно спросил он. – Уже поздно, а она не дома. Отец ее отлупит!
Я хотел пройти мимо, но в момент, когда мы поравнялись, меня осенило. Какая-то сила выпотрошила меня, перемяла внутренности в кромешной тьме и впихнула обратно. Это был не я. Даже спустя годы я уверен: в тот момент во мне говорил не я.
– Она не вернется, – четко произнес я, останавливаясь. – Сходи к школьному складу и все поймешь.
Не став дожидаться его реакции, я развернулся и побежал домой.
Той ночью я не мог уснуть от возбуждения. Наверное, мое лицо выражало то же самое, что и у Су Кая, когда он обливал крыс бензином и поджигал. Однако ближе к полуночи я все же заснул – так крепко, что даже отблески далекого пожара и вой сирен меня не разбудили.
На следующее утро я
