которых он и его жена будут присутствовать. Мне не хотелось бы принимать его в нашем городе, особенно в столь нестабильные времена. Или, честно говоря, в любые времена. Хотелось бы услышать ваше мнение, поскольку вы лучше знаете всех этих людей.
Похороны. Санти не думал о них, даже не размышлял о необходимости их проведения. Но конечно, похороны должны были состояться, особенно для тех, чья религия требовала немедленного погребения или кремации. Он не был уверен, какой религии придерживался старший Брайтвелл. Или же Брендан, если уж на то пошло. Великая библиотека всегда чтила традиции, когда это было возможно.
– А когда состоятся похороны?
– Я еще не решила, – призналась Мурасаки. – Я бы предпочла вернуть его отцу в Англию для проведения необходимых обрядов, но… думаю, что у его брата тоже должен быть выбор. – Брендан умер за нас и своего брата, – сказал Санти. – Я согласен, что приглашать Каллума Брайтвелла сюда – это все равно что призывать к беспорядкам, но я скажу за него следующее: он спас наши жизни во время уэльского конфликта в Лондоне. И предоставил нам убежище, когда мы скрывались от архивариуса.
– А заодно и продал вас. Высадил в Филадельфии, отдав на милосердие поджигателям.
– У него особо не было выбора, – сказал Санти. – Но да. Брайтвелл также потворствовал вашему предшественнику, потому что увидел в этом личную выгоду. Он, безусловно, будет заинтересован в прибыли, если Великая библиотека найдет соглашения с подобным человеком выгодными. Времена меняются, архивариус. Возможно, нам удастся договориться. – С контрабандистами книг? – В ее голосе звучал не столько ужас, сколько отвращение.
– Я знаю, что это противоречит здравому смыслу, – признался Санти. – Но проконсультируйтесь с Томасом Шрайбером. Полагаю, у него есть изобретение, которое будет иметь судьбоносное значение в подобных переговорах.
– С молодым человеком, который только что поднял Посейдона в гавани? – Она задумчиво кивнула: – Я так и сделаю. Благодарю вас, лорд-командующий. Я знаю, что у вас есть… Я не хочу называть все происходящее войной, но, возможно, операцией, которая не ждет отлагательств.
Он поклонился.
– Благодарю за оказанное мне доверие, архивариус.
Она кивнула, и он ушел. Том Роллисон ждал Санти в холле; его юный помощник, казалось, постарел на годы за последние несколько дней. Он читал свой Кодекс и продолжал его читать, шагая нога в ногу с Санти.
– Сэр, – сказал Том. – Флот отступил. Корабли не уплыли, но теперь держатся от нас на значительном расстоянии.
– Скорее, на значительном расстоянии от смертоносной пушки Томаса, перед которой и драгоценные корабли крайне уязвимы, – сказал Санти. – Испанский посол не дурак. Он видел, как Томас изготавливал одно из своих орудий, и понимает, на что именно они способны. Однако он и не из тех, кто сдается. Думаю, посол будет периодически проверять нас и смотреть, как долго луч способен работать. Кстати, как долго луч способен работать?
– Не более тридцати шести секунд, сэр. Затем ему нужно подзарядиться хотя бы несколько минут.
– И наши враги это быстро поймут. Мне нужно поговорить с руководителем отдела Артифекс и подумать, что еще можно сделать.
Роллисон поднял голову.
– Я все устрою, сэр. Что-то еще?
– В городе наверняка есть шпионы, причем, вероятно, из числа приближенных испанского посла, которые жили здесь долгие годы.
– Мне сказали, что скрыватели следят за любыми подозрительными записями как в сообщениях Кодексов, так и в личных журналах. – Роллисон чуть было не оступился. – Подождите… А как они вообще могут читать личные журналы?
Санти уловил в его вопросе возмущенное беспокойство. Он и сам почувствовал то же самое, когда впервые осознал, что личные журналы предназначены не только для того, чтобы пополнять исторические хроники Великой библиотеки, как все считали, но и для того, чтобы все более недоверчивые новые архивариусы могли наблюдать за всеми со стороны. Медленными, на первый взгляд логичными шагами они перешли от искреннего желания устанавливать порядок к крайне авторитарным результатам.
– Скажем так: тебе, вероятно, не стоит заносить в свой журнал ничего такого, чего архивариусу не следует читать о тебе за чашечкой чая.
– О. Но я думал… я думал, что журналы недоступны для изучения до момента нашей смерти. – Это прозвучало уже не как возмущение, а как настоящий испуг. – Полагаю, уже слишком поздно сжигать журнал?
– Слишком поздно, – согласился Санти. – Я уже много-много лет делаю все, чтобы мои записи были невероятно скучными. Возможно, тебе следует сделать то же самое.
– Да, сэр. – Роллисон сглотнул и попытался взять себя в руки. – Простите, сэр, вы что-то говорили?
– Приказы. Скажи, чтобы разместили роту капитана Бота на маяке. Я хочу, чтобы его лучшие солдаты защищали Луч Аполлона, а также находились на всех стратегически важных этажах и у входов, с самого первого этажа. Кто-то должен быть в форме, а кто-то в штатском. Шпионы почти наверняка придут одетыми в профессоров. Проверяйте каждый браслет. Попросите Верховного скрывателя выделить двух сфинксов для охраны двери, ведущей к Лучу, но убедись, чтобы полагались не только на сфинксов. Скажи Бота, чтобы он постарался не убивать шпионов, которых найдут; я бы хотел, чтобы они остались у нас в качестве военнопленных на случай необходимости обмена.
– Есть, сэр. Что-то еще?
– Отправь сообщение профессору Вульфу. Спроси, есть ли у него какие-то новости касательно прежнего архивариуса. Мне нужно знать, где этот старик и чем он занимается.
«И скажи ему, чтобы был осторожен», – подумал Санти, но промолчал. Сентиментальность заставит Роллисона чувствовать себя не в своей тарелке. Да и Вульф не поблагодарит, если с ним сейчас начнут нянчиться.
Однако, когда они миновали статую Исиды, Санти все равно мысленно помолился о безопасности своего возлюбленного. Он не верил в древнеегипетских богов; оставался убежденным католиком. Но в настоящий момент все это не имело никакого значения; Исида была одним из богов Вульфа.
Без сомнений, она за ним присмотрит.
Записки
Выдержка из текста «О Нетленном», написанного архивариусом Гарги Вачакнави.
Профессора древности, какими бы уважаемыми они ни были за свои достижения, не должны обожествляться и считаться всезнающими. Такой мудрый человек, как великий греческий врач Гален, придерживался мнения, что матка женщины – это не естественный орган, а живое существо внутри тела, которое перемещается из одной точки в другую. Аристотель ошибочно верил во многое, в том числе в то, что вакуум не может существовать и что память является жидкостью. Поэтому мы должны понимать, что знания постоянно расширяются, постоянно меняются, и поэтому мы тоже должны меняться вместе с ними.
Такова моя теория о Нетленном, что греки также называли апейроном: о силе, которая потенциально содержится во всех вещах, которая существует и в то же самое время не существует, которая лежит в основе даже квинтэссенции, составляющей основу всей материи. Нетленное существует за пределами нашего понимания и всегда будет существовать; оно превращает невозможное в возможное, и мы
