которые проходили переводы. Если жалоба Холлиса обоснована, это федеральное преступление, происходящее прямо сейчас.
Томпсон посмотрел в потолок. Перевел взгляд на кактус. Потом на меня.
— Ты уже решил, что туда пойдешь.
Отнюдь не вопрос.
— Да, сэр.
— Ладно. Тебе полезно провериться после Хьюстона. Но только один день. Неофициально. — Томпсон взял карандаш и повернулся к бумагам на столе. — Не трать мое время.
Я забрал письмо и вышел. Вернулся к своему столу. Открыл блокнот на странице с именем Холлиса.
На столе лежали два конверта от прокуроров, еще не вскрытые. Нужно ответить, написать сопроводительную для Атланты.
А еще надо позвонить Чену, получить результаты баллистики по пулям Варгаса, уже должно быть готово. А еще забрать из архива папку по делу о художнике, проверить, кто имел доступ к протоколу допроса Тэннера.
Но сначала телефон.
Я снял трубку, набрал номер из письма Элен Холлис. Семь цифр, местный вызов, без оператора. Два гудка.
— Алло. — Женский голос, тихий и ровный.
— Миссис Холлис? Это специальный агент Митчелл, ФБР. Я получил ваше письмо.
Короткая пауза.
— Спасибо, что позвонили, агент Митчелл.
— Я хотел бы встретиться с вами. Завтра, если удобно.
— Завтра удобно. В любое время.
— Десять утра?
— Хорошо. Дамбартон-стрит, 2214. Дом сестры. Второй этаж, левая дверь. Я буду ждать.
— До завтра, миссис Холлис.
— До завтра.
Положил трубку.
Открыл верхний конверт от прокурора. Дело о подделке чеков, запрос на предоставление лабораторных заключений. Рутина. Мирная, канцелярская жизнь федерального агента.
За окном Пенсильвания-авеню в разгаре осеннего полдня, деревья с красными и желтыми листьями, прохожие в плащах. На крыше здания напротив голуби, серые, толстые, вашингтонские, сидели в ряд на карнизе и смотрели вниз с тем же выражением казенного безразличия, с каким Дороти принимала папки в лоток «Исходящие».
Я вернулся к работе.
Глава 17
Вдова
Дамбартон-стрит, 2214. Джорджтаун, в пяти кварталах от моей квартиры, ирония судьбы, получается мы с миссис Холлис покупали хлеб в одном и том же «Сейфуэе» и никогда об этом не знали.
Дом сестры трехэтажный, кирпичный, с плющом на фасаде, красным в октябре, как пожарная машина. Ступени чистые, перила латунные, у двери коврик с надписью «Добро пожаловать» и горшок с хризантемами, желтыми, поникшими от ночного заморозка. Октябрь в Вашингтоне наконец напомнил, что на дворе осень, утром я впервые надел плащ.
Второй этаж, левая дверь. Я позвонил. Открыла женщина, не Элен, старше, лет сорока пяти, похожа чертами, но крупнее, волосы короче, рыжеватые.
Сестра. Посмотрела на меня, на удостоверение, кивнула и провела в гостиную без единого слова.
Гостиная маленькая, чистая, с обстановкой, какая бывает в домах женщин, живущих одних или с котом. Диван с вышитыми подушками, журнальный столик с кружевной салфеткой, на полке фарфоровые фигурки пастушек и книги, «Ридерз Дайджест» в твердых переплетах, собрания за три года.
На стене акварель, пейзаж Чесапикского залива, в простой рамке. Телевизор «Магнавокс» у стены, экран маленький, антенна-рогатка с фольгой на рожках, прием в Джорджтауне никогда не отличался стабильностью.
Элен Холлис сидела на диване. Встала, когда я вошел. Протянула руку, рукопожатие аккуратное, пальцы прохладные.
Сорок один год. Невысокая, худощавая, каштановые волосы до плеч, убраны за уши.
Лицо без косметики или почти без, только помада, бледная, едва заметная. Глаза серые, внимательные, с темными кругами, но сухие.
Платье темно-синее, с белым воротничком, ниже колена. Обручальное кольцо на пальце золотое и тонкое, она еще не сняла.
— Благодарю, что приехали, агент Митчелл.
— Спасибо за письмо, миссис Холлис. Присядем?
Мы сели, она на диван, я в кресло напротив. Сестра принесла чайный поднос, фарфоровый чайник «Веджвуд» с синим рисунком, две чашки, блюдце с печеньем «Пепперидж Фарм», имбирным, из пакета. Поставила, посмотрела на Элен, вышла, беззвучно закрыв дверь.
Элен налила чай, руки ровные, не дрожали. Придвинула мне чашку. К печенью не притронулась. Я тоже.
— Расскажите мне о Мартине, — сказал я. — Не о том, как он умер. О том, как он жил.
Она посмотрела на меня, всего мгновение, как будто не ожидала этого вопроса. Потом кивнула.
— Мартин работал налоговым адвокатом. Небольшая фирма, «Холлис энд Эймс», офис на Ке-стрит, третий этаж. Три секретаря, бухгалтер, два партнера. Клиенты средний бизнес, местные компании, ничего крупного. Мартин вел налоговые декларации, готовил отчетность, иногда представлял клиентов перед Налоговым управлением. Скучная и надежная работа. Мартин любил скучную работу. Говорил, что в налогах красота в точности, а не в драме.
Я записывал в блокнот. Не все, а ключевые слова, даты, имена.
— Как давно он работал с Эймсом?
— Три года. Мартин открыл фирму в шестьдесят шестом, один, работал шесть лет. Потом взял Эймса партнером. Джордж пришел с клиентами, и принес много денег, он умеет работать с людьми и обаять. Мартин занимался цифрами, Джордж клиентами. Поначалу все шло хорошо.
— Когда стало плохо?
— Около полугода назад. Может, чуть раньше. Мартин стал молчаливым. Приходил домой поздно, сидел в кабинете, закрыв дверь. Я спрашивала, но он отвечал «все хорошо». Но я видела, что это не так. Человек, с которым живешь двенадцать лет, плохой актер, когда надо соврать.
— Он говорил что-то конкретное?
— Один раз. В августе, за ужином. Сказал: «Я совершил ошибку с Джорджем.» Я спросила: «Какую?» Он покачал головой: «Потом расскажу.» Больше не возвращался к этому. До пятницы.
— Пятница, двадцать девятое сентября.
— Да. — Элен поставила чашку на блюдце, аккуратно, без стука. — Мартин вернулся с работы около семи. Мы ужинали на кухне, я сделала лазанью, Мартин любил лазанью по пятницам, это… — Она остановилась. Сглотнула. Продолжила тем же ровным голосом. — Он сказал, что написал жалобу в Коллегию адвокатов. На Джорджа. Растрата клиентских средств. Около сорока тысяч долларов.
— Как он выглядел, когда говорил?
— Спокойным. — Элен подумала, подбирая слово. — Как будто камень с души упал. Как человек, который долго мучился выбором, принял решение и больше не мучается. Он даже улыбнулся. Сказал: «Теперь все станет проще.» Выпил бокал вина, обычно он не пил вино по будням, и пошел смотреть телевизор. «Всей семьей» шли на CBS, в семь тридцать. Он любил Арчи Банкера. Говорил, что Арчи единственный честный человек на телевидении, потому что не скрывает, что он идиот.
Я записал и эти сведения.
— Теперь о пистолете.
Элен выпрямилась. Плечи чуть назад. Видно что готовилась к этому вопросу.
— За двенадцать лет брака я ни разу не видела в нашей квартире огнестрельное оружие. Ни разу. Ни в ящике стола, ни в шкафу, ни в коробке на антресолях. Нигде. — Голос не изменился, но каждое
