На двое суток.
— Интересно, — сказал Пэйн. И произнес это так, как произносит ученый, увидевший в микроскоп нечто, невиданное ранее. — Привозите.
Моя машина в ремонте, дежурные все заняты, к тому же я решил, что на поезде быстрее.
Электричка «Пенн Сентрал» отходила от Юнион-стейшн в 15:40, маршрут на Колледж-Парк, двадцать минут, четыре остановки. Вагон старый, с потертыми сиденьями из зеленого дерматина и окнами, не закрывающимися полностью, из щелей тянуло холодным воздухом.
Пассажиров немного, все-таки середина дня, межсезонье. Студенты Университета Мэриленда вернулись с летних каникул в сентябре, и утренние потоки уже схлынули.
Рядом со мной сидел парень лет двадцати, в джинсовой куртке с нашивкой «Мир Вьетнаму» на рукаве, читал карманное издание Курта Воннегута. На следующем сиденье находилась пожилая женщина с хозяйственной сумкой, из которой торчал стебель сельдерея.
За окном тянулись пригороды Вашингтона. Одноэтажные дома, заборы, деревья в полном октябрьском цвете, красные и желтые. Линии электропередач.
Площадка с качелями, на которой никого, сейчас будний день, дети в школе. Рекламный щит «Форд Мустанг-73 новая порода!» с голубой машиной на фоне гор.
Станция Колледж-Парк. Я вышел и прошел по аллее к главному корпусу университета, из красного кирпича с белыми колоннами.
Всюду газоны с дубами, на траве студенты кидали фрисби. На стенде у входа объявления: «Лекция по экологии в среду 18:00», «Нужен сосед по комнате, не курящий», «Антивоенный митинг в пятницу, лужайка у библиотеки».
Кафедра энтомологии находилась на третьем этаже здания биологического факультета, корпус «Б», конец коридора. Коридор оказался длинный, покрытый линолеумом.
Стены кремового цвета, двери с табличками. Запах формальдегида усиливался с каждым шагом, тот тяжелый, сладковато-едкий запах, от которого щиплет в носу и слезятся глаза, запах хранилищ и препараторских. К нему примешивалось что-то сухое, старое и пыльное, запах бумаги, дерева и высушенных экземпляров насекомых, накопившийся здесь за десятилетия.
Дверь 304. Табличка: «Проф. Г. Л. Пэйн, PhD. Медицинская энтомология.»
Я постучал. Голос изнутри:
— Открыто.
Лаборатория представляла из себя длинное и узкое помещение, футов тридцать на пятнадцать, окна на одну сторону. Потолок высокий, работали лампы дневного света.
Два рабочих стола, один у окна, другой у стены, оба завалены стопками журналов, банками с образцами в формалине, стеклянными чашками Петри и штативами для пробирок. На левом столе два микроскопа, бинокулярный «Лейтц» и монокулярный «Бауш энд Ломб», оба старые, латунные, начищенные до блеска, как парадное оружие.
На полках вдоль стен коллекции насекомых. Застекленные рамки, в каждой десятки, сотни экземпляров, наколотые на булавки, расправленные, с латинскими подписями на маленьких картонных ярлыках.
Мухи, жуки, бабочки, клещи, комары. В одной рамке только мухи, серые и черные, от крошечных размеров, в миллиметр, до крупных, с ноготь. Рядом банки с формалином, в мутной жидкости плавали личинки, белые, студенистые и свернутые.
На подоконнике три стеклянных контейнера, закрытые марлей. В одном живые мухи.
Черные тельца, прозрачные крылья, характерное жужжание, приглушенное стеклом. Мухи ползали по стенкам, по темно-красному кусочку мяса, лежащему на дне контейнера и подсохшему по краям.
Говард Пэйн стоял у левого стола, спиной ко мне. Худощавого телосложения, лет пятидесяти — шестидесяти, среднего роста.
Одет в коричневый твидовый пиджак, с кожаными заплатами на локтях, такие пиджаки носят университетские профессора с тех пор, как существуют университеты. Брюки серые, мятые.
Ботинки тоже коричневые, потертые, один шнурок развязан, другой завязан дважды. Редкие седые волосы, зачесанные на бок, чуть длиннее, чем у военных, чуть короче, чем у хиппи.
На лице толстые очки, в черной оправе, линзы как донышки бутылок. Ну конечно, это близорукость, сильная, от десятилетий работы с микроскопом.
Он повернулся ко мне. Длинное, узкое лицо, с впалыми щеками и крупным носом. Глаза за очками маленькие, светлые, голубые, очень внимательные. Глаза человека, привыкшего различать детали размером в четверть миллиметра.
— Агент Митчелл?
— Доктор Пэйн.
Пожали руки. Ладонь у него оказалась сухая, легкая, пальцы длинные, тонкие, с характерными мозолями от пинцета и скальпеля.
Я достал из кармана две стеклянные трубочки. Положил на стол.
Пэйн посмотрел на них. Потом на меня и снова на трубочки.
Сел на табурет, придвинул длинную настольную лампу «Дайлайт», на шарнирном кронштейне, дающую холодный белый свет. Надел вторые очки увеличительные, ювелирные, поверх обычных, два слоя стекла. Взял пинцет из стакана на столе, тонкий, хирургический, с загнутыми кончиками, и открыл первую трубочку.
Высыпал оболочки куколок на стеклянное предметное стекло. Все шестнадцать штук, коричневые, овальные и раскрытые. Под лампой они выглядели маленькими и хрупкими, как скорлупки крошечных яиц.
Пэйн склонился над ними. Пинцет коснулся первой оболочки, аккуратно, кончиком, не сдавливая. Перевернул, посмотрел.
Передвинул кончик пинцета ко второй куколке. Затем к третьей. Все молча.
Прошла минута. Две, пять, еще больше.
Я стоял рядом и ждал. В лаборатории стояла тишина, слышались только жужжание мух в контейнере на подоконнике и гудение ламп.
Наконец Пэйн выпрямился. Снял увеличительные очки и посмотрел на меня.
— Саркофага карнария. Серая мясная муха. — Голос как на лекции, спокойный, словно он объяснял первокурснику на семинаре. — Определяется по форме оболочки, по характерному ребристому рисунку задних дыхалец, вот здесь, видите? — Он показал пинцетом на едва заметные бороздки на задней стенке одной из оболочек. — И по размеру, длина около десяти миллиметров, типично для карнарии.
Открыл вторую трубочку. Высыпал мертвых мух. Восемь штук, серо-черные, крылья сложены, глаза красноватые и потускневшие.
— То же самое, — сказал Пэйн. — Саркофага карнария. Взрослые особи, самки. — Пинцет перевернул одну муху. — По состоянию крыльев и брюшка ясно, что погибли естественной смертью, не от яда и не от удара. Конец жизненного цикла или холод.
— Холод, — сказал я. — Это было в октябре. Квартира на пятом этаже, центральное отопление, внутри семьдесят-семьдесят два градуса. Окно на кухне приоткрыто на четыре дюйма. Снаружи осень в Вашингтоне.
Пэйн посмотрел на меня поверх очков. Впервые с интересом, не только профессиональным.
— Октябрь, — повторил он. — Агент Митчелл, вы знаете, что саркофага карнария это теплолюбивый вид?
— Знаю.
— При температуре ниже пятидесяти градусов по Фаренгейту она практически неактивна. Не летает, не откладывает личинок и не реагирует на запах. В октябре в Вашингтоне наружная температура от сорока пяти до шестидесяти пяти в течение дня. Ночью сорок — пятьдесят.
— Именно. Поэтому меня и интересует, как мухи попали в квартиру.
Пэйн снял очки, протер платком, давний профессорский жест, означающий «сейчас я буду думать вслух».
— Квартира на пятом этаже. Центральное отопление. Какая температура внутри, вы сказали?
— Термостат установлен на семьдесят два. Кондиционер выключен. Батареи работают, сейчас октябрь, отопительный сезон.
— Семьдесят два градуса внутри. Для саркофаги это комфортная температура. Цикл
