со спины видел.
— Молодой, старый?
— Да лет, наверное, тридцать… или сорок.
— Может, какую-нибудь примету запомнили?
— Нет. Мне ведь ни к чему было приметы запоминать.
— Головной убор был?
— Не помню.
С полчаса мы тщетно пытались хоть что-нибудь узнать у Лаврова.
— Послал бог свидетеля! — с досадой проговорил майор, когда Лавров вышел. — Бывают же такие люди! Ну ничего не запомнил! Абсолютно. Видел человека — я ничего…
Илья Семенович дожидался нас в машине. Мы завезли его в гостиницу и поехали в служебное помещение участкового инспектора Клименко.
Кабинет Клименко был олицетворением образцового порядка. На стене табличка «Не курить», план Рабочего поселка, политическая карта мира и расписание приема граждан.
— Ну это ты брось. — Громов постучал по дощечке «Не курить». — Тут у тебя такое дело, что без папирос никак не разобраться. Давай-ка закурим и рассказывай. Так что узнал?
Клименко раскрыл блокнот.
— Сафиулин Анатолий Астахович, девятнадцати лет, уроженец города Горького. Родителей нет. Воспитывался в детском доме. Окончил школу ФЗО. Прибыл в Рабочий поселок два года назад. Сначала работал плотником, потом перешел в котельную.
— Почему?
— Не знаю, товарищ майор. Выясню. По работе характеризуется положительно. Виктора установил — Подлессный Виктор Станиславович, экскаваторщик СМУ-4, улица Сергиевская, семнадцать, квартира восемь. Тоже молодой — двадцати нет.
Мы решили разделиться: я отправился в общежитие — осмотреть вещи Сафиулина, а майор поехал за Виктором Подлессным.
Комендант общежития, Нина Ивановна Попова, женщина лет сорока, показывает мне вещи Сафиулина.
Вещи, пережившие своего хозяина… Пытаюсь как-то составить представление о покойном. Черный, отлично выутюженный костюм. В карманах спички, пачка дорогих сигарет. Рубашки, белье, носки. Книга «Устройство и обслуживание мотоциклов». Пачка фотографий. Это может пригодиться. Паспорт. Больше ничего.
Когда я вернулся, майор уже допрашивал Подлессного. Допрос ничего не дал, если не считать адреса той Лены, которой Сафиулин писал письмо, и нескольких фамилий знакомых покойного.
И эти знакомые ничего об убийстве не знали. Они искренне хотели нам помочь, но даже предположений и догадок у них не было.
Пока я занимался допросами, Громов и Клименко побывали в домах, расположенных поблизости от места происшествия: может быть, хоть кто-нибудь видел человека, который утром заходил в кочегарку. Но и здесь нам не повезло.
Пора в гостиницу. Все равно сегодня делать больше нечего.
Сидя в уютной комнате, мы с Громовым пытаемся как-то суммировать те данные, которые удалось получить за сегодняшний день. На языке майора это называется «подбить бабки».
— Ограбление, пожалуй, отпадает, — говорю я, — часы не сняты, деньги в кармане. Убийство из ревности? Может быть. Парень молодой… А ваше мнение?
— Плохое дело — вот мое мнение. Тут единственная надежда — пальчик на стакане. Если, конечно, он не Сафиулина и не рабочих кочегарки…
Я проснулся рано. Лучи солнца били прямо в глаза. Майор спал.
Конечно, надо установить, кому принадлежит след пальца. Сделаем. Письмо Лене? Пошлем отдельное требование с просьбой допросить ее. Что еще? Труба. А если на ее конце кровь не потерпевшего? Очень просто. Неизвестный бросается на Сафиулина с ножом. Тот хватает первый попавшийся под руку предмет, ну хотя бы трубу. Защищаясь, ударяет преступника по руке или по лицу. Убийца выхватывает трубу и бьет Сафиулина ножом…
Наконец майор проснулся. Спешу поделиться с ним своими соображениями.
— А что? — говорит Громов. — Может быть. Когда на тебя с ножом полезут, тут за что угодно схватишься. Давай поговорим с Академиком.
Я пошел в номер к доктору. Илья Семенович причесывался. Потом тщательно почистил свой и без того чистый пиджак, надел его, внимательно осмотрел себя в зеркале и, взяв саквояж, направился к нам.
— Вас интересует вопрос о происхождении крови на конце водопроводной трубы? — спросил доктор, выслушав меня. — Логически возможны три варианта: труба — орудие нападения, конец трубы случайно коснулся лужи крови, и, наконец, труба — орудие защиты. Рассмотрим эти варианты. Первый. Рана у потерпевшего косовосходящая. Значит, удар острорежущим предметом нанесен сверху вниз — типичный удар ножом при замахе сверху. Поэтому для того, чтобы использовать трубу наподобие пики, человек, нанесший удар, должен быть либо высотой не меньше трех-четырех метров, либо стоять на каком-то возвышении. И то и другое исключается, — людей такого роста не бывает, а в машинном зале, как вы видели, встать не на что. Второй вариант: конец трубы случайно коснулся лужи крови. Этот вопрос выходит за пределы компетенции судебно-медицинской экспертизы, и я оставляю его на усмотрение органов следствия. Третий вариант: труба — орудие защиты. Единственное, что я могу сказать, — не исключается… Николай Михайлович, — обратился ко мне Равич, — значит, в морг поедем после завтрака?
— Илья Семенович, — сказал майор, не дав мне ответить на вопрос доктора, — а если вы займетесь этим делом часов в одиннадцать? Надо бы нам еще раз потолковать с Лавровым.
— Ну что ж, — согласился доктор, — в одиннадцать так в одиннадцать.
Лавров находился все в том же подавленном настроении, как и вчера. Слушая его бесконечные «не заметил» и «не знаю», майор с трудом сдерживал себя.
— Вы понимаете, Лавров, от ваших показаний многое зависит. Ну припомните хоть что-нибудь. Этот человек был в сапогах или ботинках?
— Не знаю…
— Он шел быстро?
— Вроде быстро.
— А он не держал руки у лица?
— Не понимаю.
— Представьте себе, что Сафиулин, защищаясь, ударил этого типа по лицу.
— Чем ударил?
— Какое это имеет значение? Табуреткой ударил, трубой ударил, кулаком ударил. Вообще ударил. Ну, не держал ли он руки вот так? — Майор встал, приложил руки к лицу и для наглядности повернулся к Лаврову спиной.
Лавров задумался.
— Вы знаете, — неожиданно обрадовался он, — точно. Так вот и шел. Как вы показали.
Майор глубоко вздохнул и с шумом выдохнул воздух.
Я записал показания Лаврова.
— Ну что скажете? — спросил майор, когда Лавров покинул кабинет участкового.
— Надо искать человека с телесными повреждениями. Правда, это только одна из возможных версий.
— Ладно. Вы занимайтесь отпечатком пальца, а я начну искать среди битых.
Мы встретились с Громовым только в десятом часу вечера, когда я пришел в гостиницу. В расстегнутой белой сорочке он выглядел совсем по-домашнему.
— Устали? — спросил он.
— Есть немного.
— Что на вскрытии?
— Ничего нового: резаная рана левой половины щей с повреждением крупной вены и гортани. Сознание потерял сразу — воздушная эмболия. Смерть наступила около девяти часов утра. Предполагаемое орудие — режущий предмет типа ножа.
— Еще повреждения есть?
— Небольшой кровоподтек в теменной области. Надо полагать, ударился при падении о цементный пол.
— Свидетелей допросил?
— Допросил.
— Ну и что?
— Ничего.
— А все-таки?
— Не стоит говорить… Ну мелочь… Весной этого года Сафиулин дал Пантелееву на вечер велосипед. А тот держал его у себя три дня. Поругались.
