филе, которое я быстро замариновала в лимонном соке и розмарине.
– Эмма, тут такой набор, словно заказ делал опытный шеф-повар.
– О, спасибо! Я просто созвонилась с одним знакомым, который занимается поставками продуктов, и попросила мне собрать заказ на максималках.
– И он этим воспользовался по полной. – Я даже не знаю, радоваться этому или расстраиваться.
С одной стороны, когда я еще сготовлю из таких продуктов. С другой – это же тьма денег.
Вот Саша увидит счет и точно ужаснется. Станет покупать, как все – подешевле да в обрез.
Эх… Впрочем, ничего удивительного.
Я возвращаюсь к своему блюду и промазываю сверху соусом песто. Тонкие лепестки пармезана опускаются на него вместе с несколькими листами свежего тимьяна.
Капля трюфельного масла завершает симфонию вкуса.
Я отправляю форму в духовку и оборачиваюсь, сталкиваясь с несколькими голодными взглядами.
– Готовится быстро, – обещаю я.
И все тут же бегут расставлять тарелки.
– Не настолько же! – кричу им в спину.
А тем временем кухня наполняется благоуханием, способным воскресить даже мертвого. Запах тающего сыра смешивается с дымной сладостью баклажанов, пряностью базилика и благородной горчинкой трюфеля.
Я поднимаю глаза через стекло на помещение, где стоят столы, и замираю. Они все заполнены.
Откуда здесь столько людей? Точнее, оборотней!
Тем, что у меня сейчас в духовке, я восемь-десять людей накормлю, а тут целый клан.
Охохонюшки-хо-хо!
Глава 47
Воздух на кухне густеет от ароматов, но теперь в нем витает электрический разряд голода. Десятки пар глаз за стеклом следят за каждым моим движением.
Я бросаю взгляд на форму с румяным пармантье – шедевром, которого хватает разве что на десяток счастливчиков. А их – тьма. Голодная, смотрящая на меня так восторженно, но тьма.
Я не могу порезать на всех – это все равно что накормить мужика подсолнечной семечкой.
Я не могу не дать никому.
Я не могу выпроводить тех, кого привлек запах.
И пусть столовая должна открыться только завтра, выход один – нужно готовить на всех прямо здесь и сейчас
– Женя! Витя! Второй заход! – Мой голос звучит четко, как удар ножа по разделочной доске. – Дублируем всё: баклажаны, томаты, курицу. И несите самую большую форму, какая есть!
Они мчатся исполнять приказ, а я тем временем уже беру шеф-нож. Пальцы сами ложатся на рукоять, будто продолжая начатый танец.
Тук-тук-тук-тук-тук-тук-тук.
Новый ритм не медитативный, а энергичный, бодрый.
Женя выстраивает передо мной идеальные кружки баклажанов, а я, не сбавляя темпа, посыпаю их крупной солью. Розовые кристаллы катятся между пальцами, готовясь забрать горечь.
– Ты – на томаты, – киваю я Вите, показывая, как сделать крестообразный надрез. Он работает ловко и с нечеловеческой скоростью, ошпаривает помидоры кипятком, и кожица сходит с них как перчатка, обнажая сочную алую мякоть.
Женин ножик летает так, что я его даже не вижу. Даже ритм ножа превращается в «т-т-т-т-т-т-т-т-т-т».
– Ребята, да я по сравнению с вами чувствую себя черепахой.
– Мы можем быстро нарезать, но мы не можем ускорить приготовление на огне и в духовом шкафу. – Эмма достает тарелки из шкафа. – А вот сервировать стол по-шурику я могу.
И со свистом воздуха она оказывается в столовой.
Там-там-там-там-там! – стучат тарелки о поверхность стола, когда она их ставит перед оборотнями.
Я чувствую невероятный душевный подъем, понимая, какой ресурс прячется в моих помощниках. Ведь иногда львиную часть времени занимает нарезка.
Атмосфера преображается. Мы словно не повар и его помощники, а хорошо отлаженный механизм. Три пары рук, самые медленные из которых – мои.
Пока баклажаны «отдыхают», я уже взбиваю в ступке новую порцию песто. Кедровые орешки, обжаренные до золотисто-кремового оттенка, с хрустом ломаются под пестиком, выпуская сладковатый маслянистый аромат. Изумрудные листья базилика с фиолетовыми прожилками превращаются в бархатистое зеленое пюре, густеющее от капель оливкового масла.
Моя грядка стремительно редеет.
Женя меж тем обжаривает баклажаны. На раскаленном масле они шипят и покрываются золотистой, почти янтарной корочкой, испуская тот самый дымный, землистый запах с ореховыми нотками, от которого у всех текут слюнки.
Я помогаю советом, и он схватывает так быстро, что скоро я могу оставить его, видя, что он понял главное.
И вот на столе стоят три огромные, почти былинных размеров, керамические формы. Мы выкладываем ингредиенты слоями так, как создают полотно – широкими мазками. Сначала нежный ковер из томленых томатов, затем щедрые мазки ароматного песто, сверху веер золотистых ломтиков баклажана. Еще слой – сочное куриное филе, едва успевшее пропитаться лимоном и розмарином. И снова взрыв зелени и пасты.
– Пармезан! – кричу я, и Витя приносит целую головку.
Терка урчит в его руках, осыпая наше творение тончайшими, почти прозрачными лепестками сыра.
Последний аккорд – несколько веточек тимьяна и скупые, но такие важные капли трюфельного масла, аромат которого возносит все это великолепие на новые высоты.
Когда я отправляю последнюю гигантскую форму в духовку, кухня похожа на поле после сражения – заляпанная маслом, в обрезках овощей и зелени, но наполненная чувством выполненного долга и гордости.
Из зала доносится лишь сдержанный гул ожидания и скрежет ножек стульев.
Я вытираю лоб тыльной стороной ладони и встречаюсь взглядом с Эммой. Она молча подмигивает, оценивая наш конвейер.
Аромат, плывущий из духовки, – словно увертюра к пиру, который вот-вот должен начаться.
Духовка гудит, как разъяренный улей. Я стою перед ней, чувствуя, как жар обжигает кожу лица. Этот запах… он теперь повсюду. Пармезан плавится, смешиваясь с дымным ароматом баклажанов и пряным дыханием базилика. Воздух становится густым, как соус бешамель.
– Осталось еще пять минут, – говорю я, больше себе, чем другим.
Женя и Витя замирают по обе стороны от меня, словно оруженосцы. Их напряженные позы говорят лучше слов – они чувствуют то же, что и я. Напряжение в зале достигает пика. Слышно, как кто-то сглатывает слюну. Чей-то желудок предательски урчит.
Вдруг по оборотням словно проходит ледяная волна, и они застывают. Я ловлю это изменение за несколько секунд до того, как в проеме возникает Александр.
Он окидывает взглядом зал, и напряжение тут же припирает к стене божественный запах блюда.
Глава 48
Александр
Бурелом хрустит под лапами, но я лишь краем сознания отмечаю острые палки. Я рвусь сквозь чащу не по памяти, а ведомый инстинктами.
Ветер свистит в ушах, но он не может заглушить этот запах. Он горит в ноздрях, бьется в висках, сводит с ума.
Зверь не мыслит, он чувствует. Он – один сплошной нерв, натянутый до
