и маршалом де Рэ. Нет оснований считать Жиля безумнее Девы, непостижимый успех которой не имеет ничего общего с помешательством и бредом. Как бы там ни было, страшные ночи бывали, должно быть, в этой крепости, подумал Дюрталь, мысленно переносясь в замок Тиффож».
Здесь очень верно показана тщетность банальных объяснений природы зла. Но в то же время мастерски, в несколько абзацев уложено его фактическое оправдание через подмену понятий, ставящее знак равенства между святостью и сатанинской одержимостью.
Писатель Дюрталь жаждет раскрыть тайну Жиля: «Нет источников, которые помогли бы нам спаять эту жизнь, столь причудливо пересеченную на две половины. Но из моего рассказа ты, вероятно, угадываешь связующие нити. Разберемся точнее. Я только что отметил неподдельный мистицизм этого человека. Он был свидетелем самых необычных событий, которые развертывала когда-либо история. Появление Жанны д’Арк окрылило, конечно, устремление его духа к Богу. Но от пламенного мистицизма всего лишь шаг до безумия сатанизма. Все соприкасается в потустороннем мире. Пламя его молитв излилось на почву сатаны. И на это его подтолкнула, направила толпа святотатственных священников, алхимиков, заклинателей демонов, которыми он был окружен в Тиффоже».
Но никакой тайны не было. Не было никакого перелома. Было нарастание зла, нарастание одержимости – того, что, согласно признаниям самого Жиля в ходе процесса, началось очень рано.
Кого может привлечь кровавый инфантил, полностью порабощенный изуверской страстью? Но Дюрталь рисует иной образ – отчаянного искателя тайных знаний. Преступного, но привлекательного в своей изысканности и обреченности. Классическая приманка декаданса.
В поисках разгадки личности своего героя писатель ищет современных ему сатанистов. Он добивается своего – оказывается на черной мессе. Однако она вызывает в нем отвращение не только кощунствами, которые там творятся, но и чудовищной пошлостью участников – круг замкнулся. Дюрталь не обретает ни ответов, ни смысла.
Неверно ставить знак равенства между самим автором «Там внизу» и его героем. Гюисманс, пережив искушение злом, станет ревностным католиком. И последующие его произведения будут полностью христианскими по своему духу. Он понял, что романтический побег во мрак – это очередная «перезагрузка Матрицы» и не более.
И он нашел в вере то, что герой романа безуспешно ищет на темной стороне – спасение от пошлости и бессмысленности окружающего его мира – подлинный прорыв по ту сторону. То, о чем в шестидесятых годах следующего века будет мечтать Джим Моррисон – Break on through to the other side. Но лидер Doors будет «прорываться» опять теми же самыми декадентскими способами, которые только запускают на разные, но равно безысходные орбиты…
Гюисманс так рисует взгляды своего героя:
«Буржуазия заместила дворянство, поглощенное забавами, забрызганное грязью. Ей обязаны мы бесстыдным распространением гимнастических обществ, пьяных игорных клубов, скачек. А современный промышленник думает лишь о том, чтобы утеснять рабочих, производить плохие товары, подделывать их качество, обвешивать при продаже.
Что касается народа, то у него похитили необходимый страх древнего ада и внушили, что тщетно надеяться ему обрести после смерти возмездие его горя и страданий. Лениво влачит он бремя плохо оплачиваемой работы и пьет. Временами, упившись слишком пламенными напитками, он восстает, превращаясь в дикого, жестокого зверя, и его убивают!
Что за дурман, о Всеблагой Боже! И подумать только, что этот XIX век так восхищен собой, так полон самообожания! Одно лишь у него на устах слово – прогресс. Прогресс чего? В чем? Ибо не достиг ничего великого этот презренный век!»
Показательно, что отвращение ко всему вышеперечисленному испытывали очень разные люди. Например, русский консервативный мыслитель Константин Леонтьев восклицает: «Не ужасно ли и не обидно ли было бы думать, что Моисей восходил на Синай, что эллины строили свои изящные Акрополи, римляне вели пунические войны, что гениальный красавец Александр в пернатом каком-нибудь шлеме переходил Граник и бился под Арбеллами, что апостолы проповедовали, мученики страдали, поэты пели, живописцы писали и рыцари бились на турнирах для того только, чтобы французский или немецкий, или русский буржуа в безобразной комической своей одежде благодушествовал бы “индивидуально” или “коллективно” на развалинах всего этого прошлого величия?… Стыдно было бы человечеству, чтобы этот подлый идеал всеобщей пользы, мелочного труда и позорной прозы восторжествовал бы навеки».
Леонтьев и вовсе закончит свою жизнь православным монахом. А вот его современник Шарль Бодлер, автор сборника «Цветы зла» и один из плеяды «проклятых поэтов», напишет фактически манифест отречения от мещанского мира с совсем другим финальным призывом.
Его текст начинается констатацией бессмысленного убожества окружающей реальности:
«Жизнь – это больница, где каждый пациент страстно желает перелечь на другую кровать.
Кому-то хотелось бы хворать у печки; другой уверен, что выздоровеет возле окна.
Мне кажется, что я бы всегда чувствовал себя хорошо там, где меня сейчас нет; и вопрос о переезде туда – вот что я обсуждаю непрестанно в беседах с моей душой».
А дальше он предлагает своей душе самые разные варианты ландшафтов и климатических зон от Лиссабона до тундры, вопрошая ее, где бы она ощутила гармонию бытия. Но душа безмолвствует.
«В ответ – ни слова. Не умерла ли моя душа?» – озадачен поэт.
Но нет, в итоге он получает направление движения:
«Наконец душа моя взрывается возмущением, и слова, что она выкрикивает мне, воистину мудры: “Не важно! Не важно, куда! Все равно, лишь бы прочь из этого мира!”»
К концу XIX века эта ненависть к банальному мещанскому существованию, благодаря таланту тех, у кого оно реально вызывало тошноту, становится, фактически модой. Из нее родится в том числе и политический активизм.
Замечательный русский композитор-авангардист Сергей Курехин говорил: «Если вы романтик – вы фашист». Сильное высказывание. Но в нем не стоит видеть оправдание тоталитарной идеологии. Скорее (что бы ни имел в виду парадоксальный музыкант и мыслитель) в этой фразе содержится огромный вопрос к романтизму как идейному движению, к его корням и плодам. Ошибка в трактовке этой фразы вытекает из нашей привычки позитивно маркировать романтизм. То есть романтик – это всегда хорошо в массовом сознании. Но это из-за неверного понимания терминов. Это не «вздохи при луне». Именно романтизм открывает дорогу оправданию зла. Далее мы увидим, как и что рождается из мрачных фантазий отчаявшихся художников.
А начиналось все примерно так, как описывал Пушкин, говоря о круге чтения Татьяны Лариной:
Британской музы небылицы
Тревожат сон отроковицы,
И стал теперь ее кумир
Или задумчивый Вампир,
Или Мельмот, бродяга мрачный,
Иль Вечный жид, или Корсар,
Или таинственный Сбогар.
Лорд Байрон прихотью удачной
Облек в
