вообще по-другому невозможна, и она не была другой даже тогда, когда монашества как особого института еще не существовало. Инициативу и тон для всего должны задавать монахи и аналогичные им монашески настроенные люди. Так это происходило, например, в 1920-е и 1930-е годы в начале русской Катакомбной Церкви и греческого и румынского движений старостильников, в среде которых, независимо друг от друга, впервые возник термин «Истинное Православие». К сожалению, никакой монашеской основы не было у РПЦЗ, хотя монахи там были, иногда и святой жизни. Там с самого 1921 года определяющим для церковного руководства было влияние политики и денег (святой митрополит Филарет лишь иногда выбивался из этой колеи, но никогда не мог ничего доделать, так как систему было не сломать).
Российские приходы РПЦЗ в начале 1990-х буйно зацвели на все той же дурно пахнущей почве национализма и политиканства. Финал РПЦЗ даже теоретически не мог быть другим.
Да, хранителем Православия является церковный народ в целом, но внутри этого народа есть значимые различия, и это не те различия, которые отличают клириков от мирян. Конечно, из всех различий самое значимое — это различие в святости, и все верующие, начиная с епископов, должны советоваться с людьми святой жизни и уж, по крайней мере, ничего не делать вопреки таким людям. Но второе по значимости различие — между мирянами (и тут нет существенной разницы между просто мирянами и мирянами, облеченными священным саном) и монахами (и тут опять нет существенной разницы между наличием и отсутствием у монаха священного сана: внутренне монах должен всегда жить отдельно от своего сана, и монаху легче, чем мирскому священнику, понять, что его сан, как и все прочее, что у него есть в этом мире, ему не принадлежит, а лишь выдано на время для определенной работы, за качество которой будет спрошено). Монашество предполагает значительно меньшую степень компромиссов с миром. Это качественное отличие. В любом деле мы предпочтем довериться специалисту, особенно, если речь идет о медицине, от которой зависит наша жизнь. Специалистом, скорее, окажется человек, который думает о своей работе в режиме 24/7, нежели 8/5.
Поэтому Церковь должна поддерживать все возможные формы монашества, привычные и непривычные, лишь бы сами монашествующие думали, главным образом, о спасении собственной души, следили за своим психическим здоровьем и не лезли к мирянам с поучениями.
4. Догматика
О догматике нельзя говорить всерьез там, где нет аскетики и богослужения. И догматики всерьез не может быть в такой церковной структуре, у которой монашество не в сердцевине. Конъюнктурные догматические заявления РПЦЗ в течение всей ее истории являют тому печальный пример.
Людям «с улицы», которые приходят к нам с серьезными проблемами, но проблемы эти состоят, например, в том, чтобы преодолеть алкоголизм и устроиться на нормальную работу, достаточно сказать, что у нас такая Церковь, в которой отношение к содержанию веры серьезно: мы веруем так, как научили святые отцы. Им легко это понять интуитивно, как и вообще они будут видеть интуитивно, врем мы или нет. Также и молодым людям, которым хочется церковной активности, нельзя объяснять догматику, если они не будут прилежны к богослужению и внутренней работе над собой. Иначе вся догматика у них обратится в орудие для побиения ближних в интернет-дискуссиях, и с такими друзьями нам уже не понадобятся враги.
Да, мы против экуменизма, да, экуменисты неправы, но ты от них уже отошел в Истинную Церковь. Теперь пора бы и делом заняться. Что, некогда? Тогда будем считать, что тебе некогда быть членом нашей Церкви. Бывает.
Вспоминаем, что никого не надо зазывать в Церковь посторонними для нее игрушками. Не нужна тебе Церковь для работы над собой, а не над другими — до свидания. Твои безупречно правильные догматические воззрения забирай с собой.
Содержательные разговоры о догматах, однако, возможны и необходимы в настоящей Церкви, которая соответствует трем уже названным критериям. Она может идти на различном интеллектуальном и образовательном уровне (и она даже должна идти на разных уровнях, чтобы быть, так или иначе, доступной всем), но содержательной она будет всегда.
Публичные догматические дискуссии сегодня дают такие возможности проповеди, которых не было еще десять лет назад. Это связано с процессами в обществе, а не с процессами внутри ИПЦ. Подросло, наконец, то поколение, которое двадцать лет назад начинало изучать православное богословие по Григорию Паламе и Максиму Исповеднику, а не по тухлым учебникам XIX века. Это автоматически сняло остроту многих «проклятых вопросов» консервативного православного богословия XX века.
Прежде всего, это касается имяславия. Учение Антония (Булатовича) (не путать сучением философов «Серебряного века» — Флоренского, Булгакова, Лосева, — тоже называвших себя имяславцами) представляет собой совершенно азбучные истины паламизма, то есть того учения, которое было принято Вселенским Собором 1351 года в качестве выражения истины Православия (этот Константинопольский собор имел статус продолжения VI Вселенского Собора 680–681 годов, аналогично собору 692 года в Трулльском дворце, который принял каноны «Шестого Вселенского Собора»). Сегодня грамотные люди, если они хотят отрицать Булатовича, отрицают заодно и Паламу, и Дионисия Ареопагита.
Но, в основном, сегодняшние противники имяславия рекрутируются по старинке, из людей безграмотных. Против них любые исторические свидетельства бессильны. А сами они сильны — верой в то, что до какого-то момента Ч, когда официальное православие испортилось (скажем, с Декларации Сергия Страгородского 1927 года или перехода на новый стиль в 1924 году), все, что делалось официальной церковной властью, делалось правильно. Эту позицию я называю «старостильным старообрядчеством». Она, конечно, сильна и последовательна, и логических аргументов против нее не существует.
Для Истинной Церкви важно не погрязнуть в дискуссии с имяборцами. Имяборцев мы не обратим, а потенциальную паству потеряем. Потенциальная наша паства — это те, кто наблюдают за нами критически и проверяют наши действия. Если им покажется, что для нас имяборцы составляют важную проблему, или, упаси Боже, мы ищем с ними какие-то компромиссы, — они отчасти перенесут свое несерьезное отношение к имяборцам на нас. Этого «отчасти» будет достаточно, чтобы подорвать на корню их надежды на нашу богословскую вменяемость. В нас будут подозревать — причем справедливо — людей, которые могут болтать о догматах, но — вероятно, по трусости и безволию —
