в её лицо, но отстраняется и захлопывает дверь.
– Впереди сядешь?
– Нет, я лучше с ребёнком.
– Хорошо, – не спорит он.
Вскоре мы выезжаем на шоссе. Разговор не особо клеится. Я лишь интересуюсь, как прошёл сегодняшний день с моим отцом. Со слов Вани они решили все вопросы по квартире, и он получил от папы генеральную доверенность на ведение сделки.
– Единственное, он хочет оформить новую недвижимость на себя, а не на тебя.
– Оформляйте, – фыркаю.
Что за крайняя степень недоверия? Думают, пропью я её, что ли? В карты проиграю? Заложу?
В тёмное время суток дорога кажется длинной, почти бесконечной. Безликий пейзаж смазывается чернотой за окном. Меня клонит в сон. Я закрываю глаза и под гул шин, трущихся об асфальт, проваливаюсь в глубокую дремоту.
Мозг выдаёт какой-то ненормальный сюрр. Там и Саша, обвиняющий меня во всех смертных грехах. И Тамара Владимировна, ныряющая в бассейн загородного дома. Элинка, предлагающая бежать. И даже отстранённый Ваня, несущий на своём плече огромный мусорный пакет с моими вещами.
«Ты съезжаешь», – сообщает он мне.
«Куда? Когда?»
«В свою новую квартиру. Сейчас. Я обо всём позаботился».
«Но я не хочу».
«Прости. Мы о другом договаривались».
А после он берёт Риту за руку и уводит от меня.
В панике я бегу за ними, хватаю ребёнка, прижимаюсь губами к пухлой щёчке и плачу. Горячие слёзы капают мне на нос, который жжёт, словно туда раскалённый воск льют.
Наконец, я понимаю, что в реальности уткнулась во что-то горячее. И открыв глаза, понимаю, что это лоб Риты. Горячий и красный.
– Ой-ой-ой-ой-ой… – сбрасываю остатки дурацкого сна. – Ой-ой, – причитаю, разматывая завязки на шапочке и раздвигая складки пледа.
– Что случилось? – бросает Ваня через плечо.
– Кажется, у Риты температура, – быстро щупаю сухой и горячий лоб. – Нормальная же была. Вот ерунда… ненавижу, когда она болеет. Ещё так внезапно. Прости, пожалуйста.
– За что? – удивляется Ленский.
– За новые проблемы.
– Какие проблемы? Все болеют. Дети чаще. Это нормально.
– Надо лекарство купить. У тебя навряд ли есть дома жаропонижающий сироп?
– Мы приедем минут через двадцать на место. Напиши мне сообщением, что надо, я съезжу куплю.
– Аптеки закроются.
– Есть круглосуточные. Пиши.
И я пишу всё, что может пригодится, и даже электронный градусник. Не знаю, есть ли он у Вани. Аптечку, по понятным соображениям, я у Саши не забирала. Всё детское лекарство там осталось. Навряд ли у него хватило ума пихнуть его в один из мусорных пакетов.
Ленский несёт Риту до квартиры, когда приезжаем. На каком-то этапе она открывает глаза и начинает хныкать. Тихие всхлипы перерастают в более громкие рыдания. И вот она уже орёт во всю силу лёгих. У меня сердце разрывается: это испуг и непонимание, что происходит. Малышке плохо. Горячо. Жарко. Горлышко, наверно, ещё болит. И какой-то незнакомый дядя тащит её куда-то на своих руках.
– Тише, тише, – глажу дочь по волосам, шапочку я уже сняла. – Мама тут. Мама рядом. Сейчас будет лучше. Сейчас в кроватку ляжем.
Но Рита никак не успокаивается. Начинает плакать ещё сильнее. Слёзы градом катятся по красным щекам.
Я с опаской поднимаю взгляд на Ваню. На его лбу залегла глубокая складка. Понимать бы ещё её значение. Он слегка морщится, когда новый громкий всхлип вырывается у Маргошки.
Вот такое отличное знакомство с дочерью вышло.
Я чувствую неловкость, она, словно огромный безразмерный шар, накрывает меня с головой. Уже мои щёки горят от смущения. И за себя, и за дочь, и за ситуацию в целом.
Кое-как пытаюсь её утихомирить. По крайней мере, больше она не вопит, только хнычет.
– Прости, – пытаюсь поймать взгляд Вани.
– Ты зачем опять извиняешься?
Мы в лифте, поднимаемся на этаж.
– Не знаю. Мне как-то неудобно за эти вот неудобства.
– Прекрати. Всё нормально. Дверь лучше открой.
Прежде чем выйти из машины, он отдал мне ключ. Так что я спешу к двери квартиры, чтобы её отпереть.
– Тише, тише, не съем я тебя, – обращается он к ребёнку.
Кажется, это его первые слова к Маргарите.
– Сейчас мама тебя вылечит. Мамы они такие. Они умеют. А завтра тётя доктор придёт и даст тебе волшебную витаминку. Ты любишь витаминки? А конфеты? Ей конфеты можно? – последнее уже ко мне.
– Лучше детский мармелад, типа пастилы. Я стараюсь много сахара не давать, – поспешно отвечаю.
– Слышишь, мама не хочет тебе много сахара давать. Но я скажу, что чем больше сахара, тем быстрее поправляешься. Правда, вширь.
Совершенно внезапно Ваня улыбается дочери.
Рита, ещё ноющая в начале его монолога, вдруг затихает. И внимательно ловит каждое слово.
Так, что-то приговаривая, Ленский доносит дочь до спальни. Кладёт на кровать. Потом оборачивается:
– Твой выход, – подмигивает он. – А я в аптеку сваливаю.
Мои движения отточены до автоматизма. Раздеваю дочь до трусиков и маечки. Бегу на кухню. Рита притихла, с интересом рассматривает новые незнакомые интерьеры. Я отпаиваю свою красавицу прохладной водой и кладу влажное полотенчико на лоб. Отвлекаю её болтовнёй про зайчиков и котиков. Малышка слушает, иногда всхлипывая.
Ваня возвращается вскоре с пакетом лекарств.
– Вот, тут, вроде всё, – говорит со вздохом. – Справишься?
– Конечно, не в первый раз. Плавали. Знаем.
– Ну, тогда я спать… Зови, если что понадобится.
Он не целует, не обнимает меня, никак не показывает то, что мы ещё вместе. Мои мысли полностью с Ритой, но всё же от такой тактильной поддержки я бы не отказалась.
Не будет её больше, – звучит у меня в голове ехидный голос с интонациями моей матери. – Ты всё разрушила своим враньём. Всю свою жизнь, Алевтина. Наслаждайся последствиями.
Ваня, сделав несколько шагов, оборачивается.
Я жду, что вот сейчас… вот сейчас он подойдёт и обнимет. Сердце замирает, пропуская пару ударов.
Но нет… Ленский в мою сторону даже не дёргается.
Более того, он даже на меня не смотрит. А будто куда-то за плечо.
– А да… Завтра педиатр придёт, посмотрит её.
И, окончательно разворачиваясь, уходит.
Ни доброй ночи. Ни других ласковых слов.
Лишь щелчок захлопнувшейся двери на прощанье.
Вдох-выдох. Я отмираю. И иду с лекарством к дочери. Чтобы потом долго гладить её по лобику, что-то бормотать и ждать, пока температура спадёт. Рита засыпает. Её неровное дыхание меня пугает. Начиталась форумов мамочек и боюсь обструкции. Так при каждой простуде, пора бы привыкнуть. Но я не могу, не тогда, когда ребёнок болеет.
Наконец, и я забываюсь сном. Проваливаюсь в чёрную дыру на какое-то время. Пару раз встаю дать Рите воды и новую дозу парацетамола уже под утро. Всё, как
