что мозг получает недостаточно кислорода. Приказы всё ещё отдаются — «Дышать! Качать! Циркулировать!» — но тело не в состоянии их выполнить. Если бы в этот момент провели дефибрилляцию, человек мог бы выжить. Ему могли бы сделать искусственное дыхание, подключить к аппарату — и вернуть к жизни. И всё же тело делает всё возможное, чтобы оттянуть неизбежное. Когда холодная вода касается лица, импульс проходит по тройничному и блуждающему нервам к центральной нервной системе и снижает обмен веществ. Пульс замедляется, и кровь устремляется туда, где нужнее всего, — к сердцу и мозгу. Это своего рода временная спячка, резко снижающая потребность организма в кислороде. Медсёстры плещут ледяную воду в лицо пациенту с учащённым сердцебиением, чтобы вызвать ту же реакцию.
Этот нырятельный рефлекс, как его называют, усиливается общим воздействием холода на ткани — он их консервирует. Все химические реакции и метаболические процессы замедляются до тягучей медлительности, и мозг обходится менее чем половиной обычной потребности в кислороде. Известны случаи, когда люди проводили сорок-пятьдесят минут подо льдом озера и выживали. Чем холоднее вода, тем сильнее нырятельный рефлекс, тем медленнее обмен веществ и тем дольше можно прожить. Но команда «Андреа Гейл» оказалась не в особенно холодной воде; это может добавить им пять-десять минут жизни. Да и спасать их всё равно некому. Электрическая активность в их мозге слабеет и слабеет, пока через пятнадцать-двадцать минут не прекращается совсем.
Тело можно уподобить экипажу, который прибегает ко всё более отчаянным мерам, чтобы удержать своё судно на плаву. В конце концов замкнул последний провод, последний кусок палубы ушёл под воду. Тайн, Пьер, Салливан, Моран, Мёрфи и Шатфорд мертвы.
МИР ЖИВЫХ
Море сохранило его бренное тело, но поглотило бесконечность его души. Он увидел ногу Бога на педали ткацкого станка и сказал об этом; и товарищи по кораблю сочли его безумным.
— Герман Мелвилл, «Моби Дик»
Альберт Джонстон на «Мэри Ти», в пятидесяти милях к югу от оконечности банки, попадает в шторм через несколько часов после «Андреа Гейл» — но удар не слабее. Первый признак — чудовищный треск помех в УКВ-эфире, а потом приходит ветер: тридцать, сорок, пятьдесят узлов, и наконец срывает анемометр с буя №44138. Буй расположен примерно в пятидесяти милях к северо-западу от Джонстона и успевает зафиксировать пятьдесят шесть узлов, прежде чем кривая сваливается в ноль на дне диаграммы. Скорость ветра над гребнями волн, вне зоны помех, вероятно, раза в полтора выше. Центр циклона проходит мимо Джонстона поздно вечером 18-го и продолжает загибаться обратно к побережью весь следующий день. Это смещение избавляет Джонстона от худшего. И, по его собственному убеждению, спасает ему жизнь.
Джонстон идёт малым ходом против ветра и волн, пока не наступает ночь, а потом разворачивается и бежит по ветру. Он не хочет рисковать — напороться на волну-убийцу в темноте и лишиться окон рубки. Ранним утром 29 октября он скользит по ветру вниз по склонам огромных валов, вдоль языка холодного Лабрадорского течения, а на рассвете снова разворачивается и пробивается на север. Ему нужно набрать достаточно морского пространства, чтобы не попасть в Гольфстрим, когда следующей ночью он снова побежит на юг. На второй день экипаж пробирается на палубу — проверить люки рыбного трюма и лазарета, подтянуть крепления якоря. Вышло солнце, тускло блестящее на зелёной поверхности океана, и ветер воет с востока, заставляя ванты стонать и срывая длинные полосы пены, которые несутся по воздуху. Радиоволны настолько увязают в перенасыщенном влагой воздухе, что радар перестаёт работать; в какой-то момент из ниоткуда возникает неопознанный японский ярусник, прожектор шарит в полумраке, и проходит в нескольких сотнях ярдов от «Мэри Ти». На крутых волнах она не успевает задрать нос и пробивает водяную стену насквозь. Над водой видна только рубка, а потом медленно, неудержимо нос снова всплывает. Два судна проходят мимо друг друга без единого слова и знака — не в состоянии связаться, не в силах помочь друг другу, каждое прокладывает свой курс через ад.
За исключением этой единственной вылазки на палубу для проверки рыбного трюма, экипаж не покидает коек, а Джонстон прикован к полу рубки — борется со штурвалом и делает пометки в судовом журнале. Его записи скупы, телеграфны — описания нескончаемого хаоса снаружи. «Ветер СВ 80–100 усилился, когда мы проходили западный край глаза», — записывает он 29-го. «Волны 20–30 футов. Опасный шторм, движение В 15 уз, дрейф стационара ЮЗ, слияние с Грейс». Джонстон — один из самых подкованных в метеорологии капитанов промыслового флота, и он не спускает глаз с урагана «Грейс», который тихо подкрадывался вдоль побережья. В восемь утра 29-го «Грейс» сталкивается с холодным фронтом, как и предсказывалось, и её отбрасывает обратно в открытое море. Она движется очень быстро, несёт ветер в восемьдесят узлов и тридцатифутовые волны. Теперь она — полноценный игрок, важный, пусть и угасающий элемент атмосферной машины, собирающейся к югу от острова Сейбл. «Грейс» пересекает сороковую параллель в тот же день, и в восемь вечера 29 октября ураган «Грейс» врезается в шторм у острова Сейбл.
Эффект мгновенный. Тропический воздух — своего рода метеорологический катализатор, способный вздуть другую штормовую систему до небес, и в считанные часы после встречи с ураганом «Грейс» градиент давления вокруг шторма превращается в подобие обрыва. Синоптические карты изображают барометрическое давление так же, как топографические — высоту, и в обоих случаях чем теснее линии, тем круче перепад. На синоптических картах Большой Ньюфаундлендской банки за ранние часы 30 октября изобары сходятся в одну чёрную массу с северной стороны шторма. Шторм с плотно сжатыми изобарами — это шторм с крутым градиентом давления, и ветер устремляется вниз по этому склону с особенной яростью. В случае шторма у острова Сейбл ветер начинает втягиваться в область низкого давления со скоростью до ста миль в час. Как сухо выразился доклад NOAA о катастрофе год спустя: «Опасный шторм, предсказанный ранее, стал реальностью».
Единственное утешение подобных зимних штормов для жителей побережья — они, как правило, движутся с запада на восток, в открытое море. Это значит, что скорость их перемещения вычитается из скорости ветра: ветер в семьдесят узлов от шторма, уходящего со скоростью двадцать узлов, фактически становится пятидесятиузловым. Верно и обратное — скорость перемещения прибавляется к скорости ветра, — но на Восточном побережье такого почти никогда не происходит. Атмосферное движение в средних широтах целиком направлено с запада на восток, и
