неловкости. «Так вот каково это — тонуть», — может подумать тонущий. «Так вот чем заканчивается моя жизнь».
Вместе с недоверием приходит ошеломляющее ощущение, что тебя вырывают из жизни в самый обыденный, самый неподходящий момент. «Я не могу умереть — у меня билеты на игру на следующей неделе» — вполне реальная мысль для тонущего. Тонущий может даже испытать стыд — как будто он растратил огромное состояние. Он видит, как люди качают головами над его бессмысленной гибелью. Тонущему может казаться, что это последний и самый грандиозный акт глупости в его жизни.
Эти мысли проносятся в голове за ту минуту или около того, которая нужна охваченному паникой человеку, чтобы задохнуться. Когда происходит первый непроизвольный вдох, большинство людей ещё в сознании, и это скверно, потому что единственное, что хуже нехватки воздуха, — это вдох воды. В этот момент человек переходит от произвольного апноэ к непроизвольному, и утопление начинается всерьёз. Судорожный вдох затягивает воду в рот и трахею, и дальше происходит одно из двух. Примерно у десяти процентов людей вода (да и любая жидкость), коснувшаяся голосовых связок, вызывает мгновенное сокращение мышц гортани. Фактически центральная нервная система оценивает инородное тело в гортани как бо́льшую угрозу, чем пониженный уровень кислорода в крови, и действует соответственно. Это называется ларингоспазм. Он настолько мощный, что побеждает дыхательный рефлекс и в конечном счёте удушает человека. Человек с ларингоспазмом тонет без единой капли воды в лёгких.
У остальных девяноста процентов вода заполняет лёгкие и обрывает последний угасающий перенос кислорода в кровь. Время кончается; полубессознательный и обессиленный кислородным голоданием, человек не в состоянии пробиться обратно к поверхности. Сам процесс утопления делает всё труднее не утонуть — экспоненциальная кривая катастрофы, подобная кривой тонущего судна.
Но иногда кто-то возвращается из этого тёмного мира, и именно от этих людей мы знаем, каково это — тонуть. В 1892 году шотландский врач по имени Джеймс Лоусон плыл на пароходе в Коломбо, Шри-Ланка, когда они попали в тайфун и затонули посреди ночи. Большинство из 150 человек на борту ушли на дно вместе с судном, но Лоусону удалось выбраться из трюма и перевалиться через борт. Судно ушло у него из-под ног, увлекая его вниз, и последнее, что он помнит, — как теряет сознание под водой. Однако через несколько минут плавучесть спасательного жилета вынесла его на поверхность, и его прибило к острову. Он выжил и описал свои переживания в «Эдинбургском медицинском журнале». Ясность своих воспоминаний он объяснил «сверхъестественным спокойствием» людей, стоящих перед лицом смерти. Это самое близкое, что мы можем узнать о последних минутах экипажа «Андреа Гейл»:
Весь день тяжёлое море колотило обречённое судно, а с наступлением ночи к прочим ужасам добавилась тьма. Незадолго до десяти три чудовищные волны проникли в кочегарку и залили топки, и наше положение стало отчаянным. Конец наступил незадолго до полуночи: страшный удар о рифы, и через минуту судно лежало на дне Формозского пролива.
Едва успев опомниться, я сорвал спасательные пояса и, бросив два товарищам, надел третий на себя и кинулся к трапу. Времени на изучение человеческой натуры не было, но я не забуду того безволия, которое проявляли все вокруг. Пассажиры будто окаменели — даже мои товарищи, некоторые из них опытные военные. Стюарды, причитая и произнося последние прощания, загородили выход на палубу, и только силой мне удалось протиснуться мимо них. На палубе целая гора воды, казалось, обрушилась и сверху, и снизу, швырнув меня к трапу мостика. Судно уходило стремительно, и меня затягивало вместе с ним.
Я вырвался под водой и тотчас рванулся к поверхности, но уходил лишь глубже. Этот рывок стоил мне драгоценного запаса воздуха, и через десять-пятнадцать секунд сдерживать вдох стало невозможно. Казалось, меня зажало в тиски, которые всё сжимают и сжимают, пока не хрустнет грудина и позвоночник. Много лет назад мой старый учитель рассказывал, как легка и безболезненна смерть от утопления — «словно падаешь в зелёное поле ранним летом», — и эти слова промелькнули в голове. Судорожные попытки вдохнуть стали реже, давление казалось невыносимым, но постепенно боль отпустила. Я словно погрузился в приятный сон, хотя ещё достаточно владел собой, чтобы вспомнить друзей дома и горы Грампиан, знакомые мне с детства. Перед тем как потерять сознание, боль в груди исчезла совершенно, и ощущение стало по-настоящему приятным.
Когда сознание вернулось, я обнаружил себя на поверхности и сделал с дюжину полноценных вдохов. Берег был в четырёхстах ярдах, и я добрался до него, цепляясь сначала за тюк шёлка, затем за длинную деревянную доску. Выбравшись на сушу и укрывшись за камнем, я без труда извлёк обильную рвоту. После пережитого потрясения наступил глубокий сон, который продолжался три часа, а затем началась сильнейшая диарея — очевидно, от проглоченной морской воды. До самого рассвета все мои мышцы сотрясала неконтролируемая дрожь. (Несколько недель спустя) я спал в удобной кровати, когда ночной кошмар заставил меня вступить в яростную борьбу с мебелью, завершившуюся «прыжком головой» из кровати и болезненной встречей с полом.
Лоусон предполагает, что ларингоспазм не дал воде проникнуть в лёгкие, пока он был без сознания. Команда «Андреа Гейл» — кто-то с ларингоспазмом, остальные с полностью затопленными лёгкими. Они висят в воде, с открытыми глазами, без сознания, в залитых отсеках судна. Тьма абсолютная, и судно, возможно, уже идёт ко дну. На этом этапе спасти этих людей мог бы только мощный приток кислорода. Они страдали от силы минуту-две. Их тела, принимавшие всё более отчаянные меры, чтобы продолжать работать, наконец начали отключаться. Вода в лёгких вымыла вещество под названием сурфактант, которое позволяет альвеолам извлекать кислород из воздуха. Сами альвеолы — похожие на виноградные грозди мембранные пузырьки на стенках лёгких — спались, потому что кровь не может пройти через лёгочную артерию. Артерия сжалась, пытаясь перенаправить кровь в те участки лёгких, где больше кислорода. К сожалению, таких участков не существует. Сердце работает при критически низком уровне кислорода и начинает биться беспорядочно — «как мешок с червями», по выражению одного врача. Это называется фибрилляция желудочков. Чем хаотичнее бьётся сердце, тем меньше крови оно перекачивает и тем быстрее угасают жизненные функции. Дети — у которых сердце пропорционально сильнее, чем у взрослых — могут поддерживать сердцебиение до пяти минут без воздуха. Взрослые умирают быстрее. Сердце бьётся всё слабее и слабее, пока через несколько минут не замирает совсем. Жив только мозг.
Центральная нервная система не знает, что произошло с телом; она знает лишь,
