и воспевал гармонию, когда гномы Эха Гор перестали поставлять нам сталь. Нориан взвинтил налоги, чтобы кормить своих «золотых» бездельников, а Валиар лишь менял неудачные рифмы в своих стихах. Он жил в мире, которого никогда не существовало. И он тянул нас всех в эту иллюзорную могилу.
Я медленно повернулся к нему. Руны на моих щеках слегка зудели, откликаясь на близость Молоха.
— Ты так сильно ненавидел его или просто теперь ищешь себе оправдание? — мой голос прозвучал чужим даже для меня самого. — Я вижу слёзы на твоих глазах.
— Я ненавидел его слабость, — уточнил Тарел, и в его голосе прорезалась сталь, которой не было раньше. — А слёзы… Мне жалко его семью, детей. Пока он декламировал стихи, я у ростовщиков добывал деньги на ремонт замка. Пока он восхищался «мудростью» Нориана, я видел, как этот «мудрец» ввергает нас в войну с Митриимом. Нориан… — Тарел сплюнул на древние плиты. — Заносчивый глупец с амбициями бога. Он верит, что Стяг светит лично ему.
Тарел посмотрел мне прямо в глаза, и я увидел в них не только расчёт, но и странную искру.
— К тому же я знаю и верю в пророчество Первой Жрицы. И я не хочу умирать вместе со старым миром, Повелитель. Я хочу строить новый.
Я кивнул, принимая этот ответ. Мне не нужны были его оправдания — мне была нужна его решимость.
— Твои первые задачи будут просты, наместник, — сказал я, отвернувшись от болтающегося в петле мертвеца. — В замке должен быть идеальный порядок. Никаких поборов сверх тех, что необходимы на содержание гарнизона и ремонт укреплений. Всех, кто сохранит верность Нориану, — в кандалы, без исключений. Понадобятся рабы строить дороги Единой империи.
— Я ничего о ней не слышал…
— Магия умирает, Стяг гаснет, — я повысил голос: сотники, эльфы, все подошли ближе, прислушиваясь. — А наш мир разделён, словно лоскутное одеяло, которое ещё каждая раса и каждый народ тянет на себя. Гномы воюют с эльфами, Дайцин — со Степью… Так быть не должно. Мира можно достичь только через единство. Один император, одна вера, одна империя!
Во дворе воцарилось полное молчание. Эльфы, степняки, орки — все переваривали мою короткую программную речь. Впрочем, молчание быстро закончилось выкриком Мархуна:
— За Повелителя! За Вихрь! За Единую империю!
Степняки застучали в щиты мечами, заорали орки…
Я поднял руку, призывая к тишине:
— Помни, Тарел, Белый Пик — теперь мой тыл. Если я узнаю, что в спину моим воинам отсюда вылетела хотя бы одна стрела, я вернусь. И тогда на этих воротах будет висеть весь твой род. До последнего колена. И все жители замка вместе с ними.
Тарел склонил голову. В этом жесте не было страха — только холодное, рациональное понимание правил игры, которую я навязал этому миру.
— Я не поэт, Повелитель. Я умею считать. И я знаю, что за тобой стоит сила, которой нет и не будет у Нориана. Я буду верен тебе.
Он ушёл, а я задумался.
Чувствовал ли я вину за смерть Валиара? За крик Идриль, который всё ещё стоял в моих ушах?
Я заглянул внутрь себя, пытаясь отыскать там привычные искры сострадания, ту боль, что жгла меня в Митрииме, когда погиб мой отец. Но внутри была лишь безмолвная серая пустота. Неужели, как говорила Мириэль, я окончательно потерял понятие ценности жизни и превращаюсь в монстра?
Ветер раскачивал тело Валиара, и верёвка, на которой нашёл свой конец лорд-поэт, жалобно поскрипывала.
Мой взгляд расфокусировался, и камни Белого Пика поплыли перед глазами, уступая место воспоминаниям из недавнего прошлого.
* * *
Это было буквально позавчера, сразу после штурма Озёрного Края. Мы хоронили своих…
Орки Мархуна по какому-то своему древнему обычаю закапывали павших братьев в глубокие ямы, ставя тела в вертикальное положение и вкладывая им в руки топоры. Они засыпали их камнями, проклиная врагов на своём гортанном наречии.
Степняки выкладывали камнями курган над оврагом, отправляя души всадников в бесконечный путь по небесной степи.
Мои «синие плащи» с суровыми лицами несли своих погибших в родовую усыпальницу в роще Озёрного Края. Там, среди древних корней, под пение поминальных гимнов, они возвращали лесу то, что принадлежало ему по праву.
А потом был огонь. Огромные костры, в которых исчезали тела защитников замка. Из тех, кому не хватило деревьев-усыпальниц. Мы не могли оставить их гнить, и у нас не было времени на церемонии для врагов. Дым от их тел застилал небо, напоминая о том, как дорого стоит верность королю Нориану.
Тогда ко мне подошёл Мархун. Его глаза горели багровым отблеском костров. Он вытер окровавленный топор о штанину и кивнул в сторону пленных.
— Повелитель, — прорычал он. — Эти «рыжие» из Озёрного Края отказались подчиниться твоей воле. Их подлые Тени убили моих братьев. Если мы просто поведём их в кандалах, орки перережут им глотки ещё до заката. Очень злы — погибло зря много побратимов.
— Что значит «зря»?
— Подло, от яда. Погибнуть от меча, копья или стрелы — это честь. А вот так…
Да, Тени воевали грязно, раскидывая металлические ежи с ядом. Я посмотрел на лорда Аэланда и его молодую жену Идриль. Они стояли в стороне и старались держаться ровно, сохранив остатки гордости.
— Что ты предлагаешь? — спросил я.
— Сделать большой помост, на котором ты будешь виден издалека, — Мархун осклабился. — Пусть они тащат его до самого Белого Пика. Пусть каждый шаг напоминает им о цене сопротивления. Мои предки когда-то так передвигались по степи на поверженных врагах, внушая страх окрестным племенам. Так пленники будут под присмотром, их не посмеет никто тронуть.
Я колебался. Моральная дилемма грызла меня изнутри, как древоточец. Я помнил наставления отца о чести и милосердии. Но я также помнил, как Нориан стравил нас с гномами, как он планомерно уничтожал Митриим, наслал на нас этих Теней… Если я не закончу эту войну быстро, если я не вырву корень этой заразы в Серебролесье, — погибнут десятки тысяч. Митриим просто исчезнет, а гномы Эха Гор станут вечными рабами на рудниках.
Это была операция по спасению будущего для моего единого народа. Так я уже воспринимал Серебряный Вихрь. Жестокая и не оставляющая места для сантиментов. Чтобы устранить экзистенциальную угрозу со стороны Нориана, я должен был стать тем, кого они будут бояться больше, чем смерти. Чрезмерная
