не таким, каким хочет казаться.
Я не беру в расчет бывшую профессию Ники, благодаря которой она с легкостью может угождать любому мужчине — льстить и преданно смотреть в глаза, лгать, не моргнув глазом…
Но и сам Захар…
Был ли откровенен?
Честен?
Открыт?
Нет!
Но он же не дурак… Далеко не дурак!
Значит, он осознанно пошел на ложь, согласился на фальшивку.
Я не могу просто махнуть на это рукой: нас, как семьи, не стало, из-за фальшивки, которая не стоила и ржавой копейки…
Если бы за этим виднелось что-то стоящее, хотя бы для одного из нас, было бы не так обидно…
— Уходишь, значит.
Я поднимаюсь следом, делаю несколько шагов и оседаю на пол.
— Нина? Нина… Нин… Что с тобой?!
Взволнованный Захар бросается ко мне, приподнимает.
— Оставь меня, дурак. Не вздумай меня поднимать! Тебе нельзя… — возражаю слабо. — Ты же спешишь… Тебе звонят.
— Упрямица. Как… Как я могу оставить тебя сейчас?!
— Это просто… давление! Мне уже лучше, отпусти! Ты же спешишь! Вот и иди, куда шел…
Я пытаюсь скинуть его руки, но он вцепился в меня, будто клещ, и не отпускает.
— Не отпущу, — хрипит.
Глаза безумные, зрачки расширенные.
В них черный, отчаянный страх, который топит меня с головой, затягивает.
Фон ресторана размывается, голоса других людей становятся белым шумом.
Все — мелочное, суетливое и не стоящее внимания, по сравнению с безмолвным диалогом, который происходит сейчас между мной и мужем.
Слабость накатывает волнами, баюкает.
— Я тебя не отпущу! — повторяет Захар снова и снова.
* * *
Он
— Пап, от тебя в последнее время многовато проблем, ты не находишь? — устало произносит Андрей. — Ладно, ты себя не жалеешь. Твое право, как говорится. Но маму-то ты зачем собирался угробить?
Я смотрю на сына и больше не вижу в нем беззаботного юнца, мечтателя с дурацкими идеями стартапов… Это взрослый мужчина, хлебнувший горя большой ложкой. У него между бровей появился залом, которого не было раньше.
Мое зрение сейчас ясное, четкость такая, будто кто-то настроил фокус. Поэтому я вижу все так, как оно есть.
Без мутных, заблюренных фильтров самообмана.
Эгоистичный страх, воле которого я поддался, стоил мне семьи.
Всю жизнь я старался ради других и решил, что могу пожить и для себя. Все, что угодно, лишь бы не быть жалким, трясущимся стариком в глазах жены и детей. По большей части, в глазах жены, а дети… Я для них всегда буду никем иным, кроме как родителем.
— Пап, это была шутка. Неудачная, да. Как мама?
— Хорошо. Спит. Говорят, давление, стресс.
— А сам как?
— Нормально.
— У тебя пальцы трясутся.
Есть такое…
Все это время я запрещал себе думать о том, каково будет Нине.
Я воздвиг в голове некую модель, как можно избежать быть немощным и жалким, каждому отвел роль. Возомнил себя режиссером? Хреновый из меня вышел режиссер, и мои близкие — не актеры, и жизнь, оказывается, тот еще говенный спектакль с неожиданными сюрпризами.
Я сел в лужу и провалился.
Бил больно и прицельно, отдав предпочтение ненависти в сравнении с жалостью.
Нина была обязана меня возненавидеть. О тех, кого ненавидят, не плачут. Не скорбят до разбитого сердца.
Дом был бы хранилищем воспоминаний, и я знал, что Нина будет на каждом углу спотыкаться о прошлое, страдать.
Я решил, что отсечь махом будет не так больно…
Плюс Ника подпевала всему, что я плел. И я был рад обмануться…
Заигрался. Переиграл самого себя…
Споткнулся, как мальчишка, который забыл завязать шнурки!
Поделом мне…
Просить прощения бесполезно. Я бы не простил… Самого себе не простил.
И если даже я, знающий себя самого, понимающий все мотивы, себе не прощаю поступков, то как другие могут меня простить?
Не стоит и пытаться.
Быть одному — то, чего я так добивался, будет меньшим наказанием из всех возможных.
— Пап, там Ника...
— Потом. Оставь меня.
Сын выходит.
Я тру грудную клетку, никак не могу избавиться от тяжести, которая тянет сердце вниз.
Груз вины, заблуждений.
Нина спит. Я посижу рядом, пока есть такая возможность.
Я был уверен, что все просчитал, но не учел одного — слабым может оказаться не только мое сердце, но и сердце женщины, которую я любил.
Только сегодня, когда Нине стало плохо, я понял, что есть страхи сильнее и больше, чем те, от которых я бежал…
Я предпочел быть проклятым, потерянным и ненавистным, чем потерять самому.
Теперь никак не могу успокоиться, потому что посмотрел в глаза своему настоящему страху, и у него остекленевшие глаза любимой женщины…
Глава 42. Она
Я открываю глаза, поняв, что нахожусь в больнице. Осторожно веду головой из стороны в сторону и замечаю Захара. Он сидит в кресле, глаза закрыты.
Впервые за последнее время имею возможность разглядеть его неспеша, по-новому, отмечая все изменения. Даже не те, что оставили перенесенные испытания и операции, но другие, те, что гораздо глубже, и в то же время на виду.
Когда каждый день находишься рядом с близким человеком, привыкаешь к нему настолько, что все изменения происходят незаметно, и с каждым новым днем тебе кажется, что он — тот же, что и вчера.
Но со стороны все видится иначе.
От того посторонним так видны изменения, именно поэтому свои дети растут быстро, но чужие — еще быстрее.
Именно поэтому твой родной и до боли знакомый человек может оказаться другим, а ты и не замечаешь этого.
Лишь отстранившись на время, потом появляется возможность посмотреть новым, ясным взглядом, отметив все произошедшие изменения.
Грудная клетка Захара вздымается и опускается.
Я понимаю, что он спит, но спит неспокойно.
Глазные яблоки беспокойно двигаются под веками.
Лицо осунулось и потемнело, залом между бровей глубокий, скорбные складки возле губ не дадут обмануться: прожитые годы оставили след, и последние события для него тоже оказались непростыми.
В волосах значительно больше седины, чем прежде. Сейчас Захар выглядит гораздо взрослее и без бороды…
Его поведение и поступки все еще загадка для меня. Я бы так не смогла, но чужая душа — потемки. Обманываться не стоит, даже самый близкий имеет свои секреты, а его мысли — загадка.
Внезапно я понимаю, что Захар открывает глаза.
Он распахнул их и моргнул несколько раз, глядя на меня. Его взгляд наполняется осознанностью.
Я могла бы сделать вид, будто сплю, чтобы избежать разговора или просто контакта глаза в глаза, но не стала этого делать.
Мне нечего стесняться или стыдиться.
Надеюсь,
