первый свой в жизни княжеский стол, да ещё при столь трагичных обстоятельствах.
В сторонке, в дальнем углу палаты сидела молоденькая жена Андрея, половчанка, внучка старого Мономахова врага, хана Тогорты. У княгини были волосы цвета соломы и голубые, немного с раскосинкой глаза. Говорила она по-русски плохо и больше молчала, поддавшись общему царившему вокруг настроению скорби.
– Ты, княже, не бойся. Разузнаем мы вборзе, кто твоего брата сгубил! – обещал Андрею Василий Бор. – За всё получат лиходеи!
Князь Андрей лишь кивал в ответ с вымученной улыбкой. Покуда не понимал он, как будет здесь править, и целиком полагался на опыт Василия Бора и других сподвижников отца.
…Ивор не стал жить в княжеских хоромах, а расположился в маленькой каморе прямо внутри крепостной стены. Многие дружинники из свиты Андрея тоже разместились в таких помещениях, часто по двое-трое. Здесь покуда было тихо, но тишина была обманчива – это сын Дмитра прекрасно понимал.
В тот же вечер кто-то негромко постучал в дверь его каморы.
Худое бледное лицо молодого волынянина показалось Ивору знакомым, он стал вспоминать, и внезапно его осенило:
«Это же Арсений, тот самый, который нам со Владимиркой ход потайной указал!»
– Узнал тебя, Арсений! Гляжу, сказать мне что хочешь. Так молви, не страшись. Никто тут ничего не услышит.
– Да я что, боярин! Мне вот грамотку передать велено. Заутре за городом, на опушке лесной, ждать тя будут. Мужи важные, не простые. Больше ничего не скажу. Молчать велено. Да ты сам всё прознаешь заутре.
Сунув в руку Ивору клочок бересты, скрылся тотчас Арсений в темноте. Чуть слышно простучали шаги по крутой лестнице, ведущей на крепостной двор.
…В грамоте значилось то же, что сказал сыну Дмитра молодой волынянин. Не мешкая, Ивор поспешил к Василию Бору.
…Долго всматривался опытный воевода в процарапанные писалом на бересте уставные буквицы. Наконец сказал так:
– Надобно тебе ехать, Ивор. Возьмёшь с собой человек пять гридней. Больше не дам – как бы сии, – указал он на грамоту, – не испугались чего. Но я поблизости буду. Мало ли что. Но, по правде говоря, не думаю, что енто Бесен или ляхи какую гадость измыслили. Они втихушку, сторожко творить свои делишки тёмные станут. А тут… – Он пожал плечами. – Думаю, хочет кто тебе вести важные передать.
Воротившись к себе в камору, Ивор до утра не сомкнул очей. Тревожила его неизвестность завтрашнего дня.
Глава 40
Тишина царила на опушке густого леса, раскинувшегося по обоим берегам Луги. Вдали виднелись избы загородного села Зимино, курились белые дымки, слышался отдалённый лай собак.
Довольно долго Ивор и его немногочисленные спутники ожидали на краю леса назначившего встречу неизвестного. Собирались уже было езжать восвояси, когда вдруг с полуночной стороны показался отряд вершников. Впереди всех скакал на гнедом коне с долгой гривой всадник в обшитой парчой шапке с меховой опушкой и в дорогом вотоле, украшенном ярко блеснувшими на солнце самоцветами.
– Здорово, Ивор! – Сын Дмитра узнал во всаднике молодого Владимирко.
Они спешились и обнялись, как старые друзья.
– Вот позвал тебя, – заговорил Володаревич. – Хотел по-тихому, без лишних глаз и ушей с тобою потолковать. Отойдём-ка в сторонку.
Он отвёл Ивора вниз, поближе к речному берегу, сделал знак своим людям, чтобы оставались на опушке и никого к ним близко не подпускали, после чего начал негромкую толковню:
– Ведаешь, что князь Роман был отравлен? Сестрица моя Мария в слезах горьких к отцу воротилась, рассказала обо всём. Намедни учинил князь Роман пир, и были на том пиру двое братьев Жирятичей. Кто они таковые, ты, может, и не знаешь. Мне же известно, что вороги наши сии бояре. Отец ихний, Жирята, прихвостнем был покойного Святополка, отца Бесена. И вместях с Бесеном ездил он в Угрию к королю, уговорил его на Перемышль рати двинуть. А после, когда разбил отец мой рать угорскую на Вагре, попал сей Жирята в полон, и отец мой повелел его казнить за перевет. Вот с той поры сыны Жирятины и вынашивают планы, как бы за смерть его отплатить. До отца моего дотянуться не сумели, дак до князя Романа смогли. Старший из сих Жирятичей ныне в ляхах живёт, изредка на Волыни появляется. Волости у его под Люблином. А молодший, Иван, хоромы имеет во Владимире. Вот, думаю, сии Жирятичи, может, сами, а может, по указке Бесена или самого Болеслава Польского, князя Романа и извели. О чём я тебе тут, Ивор, говорю, никому, окромя воеводы Василия Бора, не сказывай. А Жирятичей я бы вам советовал схватить да выведать под пыткою, как сие злодейство створилось. На дыбе, Ивор, у любого ворога язык развяжется. Уразумел?
– Уразумел, – только и ответил сын Дмитра.
Владимирко хитровато подмигнул ему, ухмыльнулся и внезапно спросил:
– Ты Юдиту, угринку, помнишь, не забыл? Сохнет по тебе девица сия. Послал бы сватов, оженился бы. Негоже тебе, боярину, в бобылях хаживать.
– Подумаю, княже. А Юдиту помню, конечно. Как такую красу позабудешь! Вот на Волыни дела справим, тогда, – Ивор впервые за долгое время улыбнулся.
– Ну вот и добре. Будет кто вопрошать, скажешь: о Юдите, мол, баил со Владимиркой.
Галичанин снова хитровато улыбался и подмигивал.
На том молодые люди и расстались. Владимирко со своими людьми поспешил за реку и вскоре скрылся в полуденной дали за окоёмом, Ивор же поспешил воротиться в город.
После, уединившись с Василием Бором в одной из горниц княжеского дворца, рассказал он старшему товарищу о братьях Жирятичах.
– Полагает князь Владимирко, что Жирятичи енти повинны в смерти Романа, – заключил сын Дмитра.
Василий Бор, выслушав его со вниманием, ответил так:
– Не столь всё тут просто, друже. Оно, конечно, проверить надобно. Но ты пойми, Жирятичи – враги давние Владимирки и отца его, князя Володаря. У него с сими боярами личные счёты. И хотелось бы Владимирке их сгубить. Вот пото он и молвит тако. Нашими с тобой руками расправиться с недругами своими мечтает. И ты бы, Ивор, особливо молодцу сему не верил. Лукав он. В любом деле свою выгоду ищет. А кто воистину в гибели князя Романа виновен, то мы выясним. Ступай и подумай над словами моими. А за Жирятичами, что ж, следить я велю покудова.
Исполненный переживаний, смятения, воротился Ивор в свою камору. Да, воевода Василий Бор, наверное, был прав, но и Владимирке тоже хотелось верить, думалось, что искренняя у них дружба и что не держит сын Володаря за спиной нож.
…Потекли медленно день за днём. Понемногу привыкал к новому
