Лажа.
Сигналки, кстати, тоже было бы неплохо проверить. Но это — после чаю. Чай — это святое.
К столу вернулся уже повеселевший — пожрать всегда хорошо, разложил содержимое пакета: бухгалтерские книги в коленкоре, стопка папок с лиловой бечёвкой, конверты с сургучом, и она. Шкатулка чёрного дерева. Маленькая, с ладонь, гладкая, без видимого замка. Лежит, ждёт, делает вид, что просто шкатулка.
— Привет, — сказал Семён шкатулке. — Сейчас займусь тобой, никуда не уходи.
Шкатулка вежливо промолчала.
Первым делом — документы. По уму, нужно было всё это срочно доставить к Долгих, желательно вчера, возможно курьерским пакетом и нарочным — но «по уму» и «по жизни» в этом мире, как и в его родном, частенько расходились в разные стороны. Да и вообще, добыл — уже хорошо.
Тайнопись Рыльских теперь раскладывалась перед ним легко, как будто он ее всю жизнь изучал. Семён неспешно пролистал верхние накладные. Контрабанда шла по двум направлениям. Первое — артефакты, в основном боевые и сигнальные, под видом «медицинских инструментов»; получатель — некий «Дом Призрения и Лечения при Лейб-Медицинской Канцелярии». Второе направление было интереснее. И како-то стремное. «Расходные материалы биологического происхождения, специальный заказ номер такой-то». Бумаги — спокойные, чиновные, выверенные. Цифры — округлые, аккуратные. Не подкопаешься. А по сути — кто-то много, систематически, годами возил в петергофское имение Рыльских что-то живое. Или, скорее, бывшее живое.
— Это что вообще такое, — пробормотал Семён.
«Это, мой друг и есть основной бизнес твоих бывших родственников», — голос в голове стал ровным, деловым. — «Магия крови — наука требовательная. Ей нужен ресурс. Свой собственный — конечный, и тратить его жалко, своя кровь нужнее самому. Всяко лучше воспользоваться чужой. Особенно если у этого чужого совершенно нет шансов кому-то пожаловаться.»
— То есть… люди.
«В основном. Очень часто — дети. Дети энергетически…мягче,наиболее близкий термин, у них кровь почище, и она ещё не сильно насыщенажизненной памятью. Хотя и „насыщена“ — это тоже очень упрощённое объяснение, сложно подобрать термины без погружения в тему»
— Какое милое семейство.
«Кто бы спорил. И ещё кое-что: Клейнмихель таскал всё это не для рода в целом. Он работал на конкретную ветку. У Великих родов всегда — всегда — есть внутренние ветки, и они всегда — всегда — между собой конкурируют, просто в разное время с разной интенсивностью.»
Семён задумался. И положил папку.
— То есть мы тут не на князя Рыльского копаем. А на кого-то конкретного.
«Скорее всего. На не самую последнюю фигуру, но и не совсем на верхушке…а попасть туда хочет. Которая контрабандой расходного материала кормит свои арканы, не делясь с остальной семьёй.»
— А князь, выходит, в этой схеме…
«А князь не в курсе. Или в курсе, но частично, если оная фигура не совсем обнаглела. Это твоя главная зацепка, маленький. Если правильно раскрутишь — твой жандарм получит не просто компромат. Он получит выход на внутренние разборки в Великом роду. А это, при должном везении, способно дать многое.»
Семён хмыкнул. Это нечто, не поспоришь. И, если хорошо аккуратно подойти к вопросу, можно успеть и свои вопросы порешать, и не помереть. По крайней мере — теоретически.
Папку он отложил отдельно. Накладные с «расходным материалом» — в сторону. Это уже не его уровень, явно. Это уровень Долгих, а то и не его даже, а того, кому жандарм будет это передавать.
Дальше шли расписки. Подписи. Печати. Какие-то совсем уже мелкие хозяйственные бумажки, что выглядели лишними — но Семён их не отбрасывал.Барон, даже заочно, производил впечатление человека ответственного и аккуратного, такие бумажек просто так не хранят. Если хранил — значит, было зачем.
И, наконец, шкатулка.
Семён нажал три фиксатора — левый верхний, правый нижний, центральный верхний — крышка мягко откинулась. Внутри — пачка пожелтевших конвертов, перевязанных чёрной шёлковой лентой. Двадцать четыре конверта. Семён это уже знал — пересчитал ещё в имении, чисто механически, сам не зная зачем.
Развязал.
Бумага хрустела суховато, выдавая возраст, чернила выцвели местами до нечитаемости. Почерк — детский, старательный, с неровными буквами, но в целом неплохой. Объективности ради, у самого попаданца в школьные годы почерк был просто отстойным,.а сейчас еще хуже, за неимением практики.
Семён развернул верхнее письмо — то, что лежало сверху, очевидно, последнее по дате. И прочитал его медленно, второй раз. В прошлый раз он скользил по строчкам наискось, по диагонали, как бывалый студент по учебнику. А вот теперь — внимательно.
«Саня, родной…»
Так. «Сашенька». В письмах Эмилии «Карлюша», тут вот «Сашенька».Есть у местных какая-то манера…сентиментальная, что-ли. Такая себе милота на грани испанского стыда.
«…я думаю, что у меня снова получилось. Только маленькое — но получилось. Свечка горела ровно, а я смотрел и хотел, чтобы пламя приняло мою кровь и стало синим. И оно стало. На один счёт 'раз». А потом папа вошёл, я испугался, и свечка снова стала жёлтой. Папа ничего не заметил. Папа теперь меня… ты же знаешь. Не пишу про это, ну да ладно.
Сашенька, у тебя ведь скоро день рождения. Ты тогда уедешь учиться окончательно, я знаю. Мне грустно. Но я не плачу. Я обещал — не плачу.
Помнишь, ты говорил, что на лето в Альму поедем вдвоём? Поедем? Я там не был ни разу, мама говорит — далеко и дорого, но папа же отпускает тебя, отпустит и меня? Хочется реки. Помнишь, ты рассказывал, как у деда был пруд за домом, и в нём караси, и в нём кувшинки. Это ведь там, в Альме? Ты тогда сказал — в Альме. У деда. Дед умер, я знаю, я не помню. Но дом ведь его остался, ты говорил, он стоит и охраняется ключиком, который только ты знаешь.
Я очень хочу в Альму. Очень хочу к карасям. Очень хочу с тобой.
К.'
Семён замер.
Прочёл ещё раз.
«Альма».
Не «А…». Альма. И там — «дом деда», и там — какой-то «ключик», и там — «он стоит и охраняется». Не «охраняется» в смысле сторожа, скорее всего. В семье магов крови «охраняется» —может иметь совершенно определенное значение.
— Альма, — медленно произнёс он вслух, пробуя слово.
«Бинго», — отозвался Шиза
— Ага, — буркнул Семён. — Интересно, что из этого сможет извлечь Долгих.
«Долгих не читал этого письма. И не прочтёт.»
— Почему это?
«Подумай головой.»
Семён подумал. И понял.
Жандарм был отличным жандармом, и был при этом полнейшим моральным
