хозяевам жизни…впрочем, не обратить внимание на сияющую саламандру на капоте было сложно.
«Турчаниновы» — расщедрился на справку Шиза. " Младший огненный род, вассалы Строгановых. Уральские заводчики, в свое время чтоб не лечь под Демидовых выбрали столичных. Так-то не прогадали, кстати. Основа фамильного дара — тонкий контроль огня, не боевики в массе — но удивить найдется чем. Денег по самое дальше некуда, а вот мозгов не всем родичами завезли. Этот, который вылазит, скорее всего наследник какой-нибудь третьей линии, и ему скорее не досталось'
Мобиль остановился чуть боком, перегородив часть тротуара, — водитель, по-видимому, считал, что для такого мобиля и его владельца обычные правила движения являются скорее рекомендацией, чем чем-то более существенным…так-то небезосновательно считал, кстати. Из задней дверцы вылез как раз тот самый «наследник какой-нибудь третьей линии», подав руку невысокой сисястой дамочке с огненно-рыжими волосами. Парень был молодой — лет двадцати пяти максимум, высокий, в чем-то типа, шинели с какими-то аксельбантами, в фуражке с золотым околышем, перчатки замшевые, трость с серебряным набалдашником. На набалдашнике красовался тиснёный герб с саламандрой. И на кокарде. И на каждой пуговице. Хорошо, что не на трусах, хотя кто его знает — не заглядывал.
Лицо у молодого Турчанинова было такое, какое и положено иметь мажору. Холёное, гладкое, с выражением лёгкого, брезгливого превосходства над всем и над всеми, кому не повезло родиться без герба. Типаж, в общем, был знакомый — Семён таких в прошлой жизни видел тоже, разве что без саламандр. Те хвастались папиными деньгами и папиными гелендвагенами, эти — папиной магией и папиными вассалами, разница…разница есть. Потому что магия в данном случае оказаться не только папиной.
Возможно, всё прошло бы спокойно, если бы рядом с тротуаром не стояла тележка зеленщика, или как его там. Чем-то похожая на тележку же — но для хот-догов в родном мире, но с горкой яблок, груш и каких-то овощей. Хозяин тележки, старик в в потрёпанном жизнью пальто и потёртом картузе, как раз пытался эту тележку аккуратно провезти мимо мобиля. Получалось плохо, потому что мобиль стоял боком, тротуар сужался, и любой маневр требовал филигранной точности. Старик вроде и старался, но что-то пошло не так, тележка ушла вбок, и тяжёлая бронзовая саламандра на лакированной дверце мобиля получила хороший такой привет от деревянного борта.
Молодой Турчанинов вздохнул — даже отсюда было видно, как у него поднялись и опустились плечи, — и медленно, очень медленно повернул голову. Лицо его осталось таким же холёным и гладким, но в глазах появилось что-то такое, от чего Семён инстинктивно замедлил шаг и ушёл взглядом в витрину ближайшего магазина. Не из страха, а из профессиональной осторожности. Не требовалось даже так ни разу и не выбранное предчувствие опасности — эта самая опасность просто расплескалась вокруг, затопила притихшую улицу.
— Дед, — сказал Турчанинов лениво, не повышая голоса. — Ты попал.
Старик уже понял, в какую попал историю, — это было видно даже по тому, как у него сразу обмякли плечи и затряслись руки. Он суетливо снял картуз, поклонился и забормотал:
— Простите, барин, простите, не углядел, осыплю чем хотите, яблочка вот возьмите, груш… мочёных могу принести…
— Мочёных, — повторил Турчанинов задумчиво. — Мочёных, говоришь.
Перчатки на руках мажора явно были не для красоты, как минимум не только. Дарованное вторым рангом кражи восприятие оценило их как неплохой артефакт фокусирующего типа. Или даже, скорее, защитно-фокусирующего. Что-то пульсировало внутри них, слепяще-оранжевым огоньком растекалось по тонко выделанной коже, сплетаясь в пылающую сеть, опутывающую кисти мага.
Турчанинов поднял правую руку, лениво, как будто что-то поправлял на отвороте шинели. В воздухе над ладонью загорелось что-то — не пламя ещё, скорее обещание пламени, дрожащее марево, в котором был виден весь спектр оттенков от жёлтого до синего.
— Знаешь, дед, — сказал он всё так же лениво. — Я предпочитаю запечённые.
Старик закрыл лицо руками и ссутулился настолько, что казался горбуном. По толпе вокруг — а толпа уже образовалась, не плотная, на почтительном расстоянии — прошёл какой-то тихий шорох, словно все одновременно вздохнули и одновременно перестали дышать. Никто не двигался. Городовой, который стоял шагах в тридцати, поодаль, у тумбы для афиш, тоже не двигался — у него на лице было такое выражение, какое бывает у человека, отчётливо понимающего, что лично его всё это не касается, он не на службе и вообще нет его здесь.
«Интересный момент, кстати», — раздался голос в голове. — «Ты же ощущаешь опасность, не можешь не ощущать»
— Да.
«Постарайся ощутить точнее, локализировать»
—?
«Просто попробуй. У тебя есть секунды две, может три.»
Древняя сучн…сущность ошиблась. Трех секунд на оценку не было, да даже одной не было. А вот насчет интересности — тут Шиза оказался прав на все сто, даже на сто сорок процентов.
Дед, оставаясь все таким же жалким и сгорбленным, сделал крошечный шаг навстречу мажору, пройдя от силы четверть расстояния, но каким-то непостижимым образом оказавшись прямо перед ним. Не меняя позы, старик пропустил над собой рефлекторно выброшенный в его сторону Турчаниновым протуберанец жгуче-оранжевого пламени, отвесив ему в ответ красивый лоу-кик в голень. И, несмотря на очевидную разницу в возрасте и габаритах, до внимательно наблюдающего за представлением Семена долетел хруст ломающейся кости и отчаянный крик мажора.
Старик, между тем, времени не терял. Выскочивший ему наперехват, очевидно, телохранитель Турчанинова, со своими обязанностями не справился. Дед каким-то змеиным движением обтек его сбоку, уже почти обойдя выгнул руку под каким-то немыслимым углом и сложенными в птичий клюв пальцами пробил шею. Второй охранник, близнец первого, только вышедший с другой стороны мобиля, получил яблоко — возможно, что и моченое — точно в глаз, и как бы с этим глазом не распрощался. С сознанием так точно попрощался…хотя, возможно, просто оказался умнее, чем выглядел.
Судя по всему, основной целью свирепого зеленщика была подруга мажорчика. Ну, возможно не вся целиком, а как минимум ее рыжая голова. Которую дед, не сбавляя хода, отсек одним, невидимым из-за скорости исполнения, ударом выхваченного кукри, подхватив за волосы закинул в рюкзак и растворился в лабиринте Петербургских дворов-колодцев.
Семен встретился глазами со стонущим мажором.
В оправдание Семена можно сказать, что он настолько офигел от развернувшегося сражения, что напрочь позабыл про скрытность, конспирацию и осторожность вообще. В оправдание мажора сказать нечего, он просто был злобный и тупой урод.
