злющие, я не осмелился даже его приветствовать!
На сей раз ему удалось достучаться до Шан Сижуя, в страшной спешке тот откинул занавес и выглянул в зал, однако лампы в зале уже погасли, что там можно было разглядеть? Он шепнул что-то Сяо Лай, та всучила чайник Ню Байвэню, сняла нарукавники и распустила косу, а затем, притворившись зрительницей, направилась в зал. Сделав там круг, она вернулась и кивнула Шан Сижую.
Шан Сижуй резко задернул занавес.
Сидя в полумраке зрительного зала, Саката с Чэн Фэнтаем смотрели представление. Саката сидел прямо, выпрямившись, Чэн Фэнтай же откинулся на спинку кресла, положив ногу на ногу. Брови его были сведены к переносице, всем своим видом он показывал нетерпение. Только что он в открытую уколол Сакату, мол, судя по количеству солдат, захвативших театр, тот замышляет что-то недоброе. Саката же ответил следующее:
– А я слышал, что некогда и господин Чэн одолжил у командующего Цао солдат, чтобы защитить Шан-лаобаня и припугнуть дурных людей. Вот и подумал, что в китайский театр не запрещено приходить со своим войском.
Сердце у Чэн Фэнтая замерло, так, значит, Саката прекрасно осведомлен об их с Шан Сижуем дружбе. Замысел Сакаты предстал как на ладони: уйти сейчас никак нельзя – раз оседлал тигра, уже не спрыгнуть. Мысли его путались. Представление началось, и Саката заговорил снова. Не отводя взгляда от сцены, он прошептал:
– Генерал-майор Кудзё уже две недели как на передовой. Район боевых действий окружают горы, все дороги перекрыты, одна вершина примыкает к другой так тесно, что ни аэродром не построить, ни дорог не проложить. Снабжение регулярно прерывается, в общем, ситуация складывается не из приятных.
Когда Япония оккупировала северо-восток, Саката тут же занялся изучением китайского, и все ради того, чтобы в один прекрасный день, вот как сегодня, с легкостью отдавать приказания китайцам. Его речь звучала намного формальнее, чем у того же Сюэ Чжичэна, говорил он как по учебнику, но несколько коряво. Голос его, заглушаемый звуками гонгов и барабанов, звучал тихо, приходилось вслушиваться, и все же Чэн Фэнтай разобрал каждое слово. Он бросил на Сакату злорадствующий взгляд, а тот, не отрываясь от сцены, продолжал:
– Вместе со мной уже девять поколений, как семья Саката служит роду Кудзё. Перевозка оружия и боеприпасов не входит в мои обязанности, но я обязан разрешить эту проблему ради спокойствия генерал-майора Кудзё. И вот в Торговой палате Бэйпина мне порекомендовали господина Чэна. Они сказали мне, что господин Чэн выложил серебряными юанями и золотыми слитками дорогу, которая позволит доставить оружие и припасы на пятнадцать дней раньше.
Ярость распирала Чэн Фэнтая изнутри, он готов был взорваться.
– Этот путь кишит бандитами и грабителями, кругом пещеры и дремучие леса. Разбойники заняли удобные позиции, солдат они не боятся. Армия вооружена хорошо и разбойников тоже не боится. Но на то, чтобы отбиться от набегов, мы потратим много времени, а оно нам дороже всего, нельзя транжирить его на зачистку дороги от всякой швали. Надеюсь, господин Чэн мне поможет. – Закончив с анализом обстановки, Саката вдруг вспомнил, что Чэн Фэнтай – коммерсант, и добавил к сказанному: – Если поможете мне, я вас не обижу.
Обдумывая услышанное, Чэн Фэнтай проговорил:
– Господин Саката чересчур любезен. Вот как мы поступим: вы подготовьте груз, а завтра я прикажу своим людям отправиться в путь, да еще снарядим с ними отряд солдат, они быстро доставят груз и мигом вернутся, дело несложное.
Казалось, Саката заранее предвидел ход мыслей Чэн Фэнтая и такое его небрежное отношение к просьбе. Он склонил голову, черные глаза его мрачно блеснули:
– Доставка оружия – дело особой важности, простым наемникам я его не доверю. Надеюсь, что господин Чэн лично все проконтролирует.
Чэн Фэнтай сперва обомлел, а затем рассмеялся:
– Да куда уж мне! Да ведь этот путь не легче того, по которому танский мудрец отправился за буддийскими канонами[55]! Я столько лет по нему уже не ходил, даже физически не выдержу! А мои сотрудники – люди проверенные, господин Саката может быть совершенно спокоен на их счет.
Старший ученик семьи Хоу закончил петь и ушел со сцены, его сменил Шан Сижуй. Саката больше ничего не сказал, как будто молча принял отказ Чэн Фэнтая, и пристально уставился на Шан Сижуя, ступившего на сцену. Шан Сижуй облачился в алые боевые одежды, его прекрасные глаза, ясные, точно пара кусочков хрусталя, сегодня сверкали особенно ярко. Он метнул в зал взгляд, полыхнувший так свирепо, что зрителям стало жутко, точно архат в храме вперил в них гневный взор.
Лян Хунъюй начала декламировать:
– Полководец Чжан говорит верно. С тех пор как войска царства Цзинь вторглись в Срединную равнину[56], военачальники наши сражаются каждый за себя, друг с другом действия не согласовывают, вот мы и терпим поражение за поражением. Чжурчжэни, зная, что при дворе нашем нет никого, кто дал бы им отпор, с огромным войском выступили на юг. Если и сейчас мы не сплотимся и не придумаем, как разбить царство Цзинь, жалеть будет уж поздно, коли губы пропадут, то и зубам не жить! Ах, господа полководцы, сейчас стоим мы на ключевых рубежах, и государство, как и спасение народа, наш высший долг. Если и дальше будем медлить, наблюдая издалека, упустим мы возможность нанести удар, разве тогда не проклянут нас жители Поднебесной? Господа полководцы, подумайте еще раз хорошенько!
Уж неизвестно, осознавал ли Шан Сижуй, декламируя подобные слова перед таким количеством японцев, что делает он что-то не то, или и правда он перевоплотился в Лян Хунъюй, готовую отправиться на поле боя, непоколебимую и не ведающую сомнений. Чэн Фэнтай с Ню Байвэнем – один сидел у сцены, другой за ней – оба ужаснулись. Ню Байвэнь, в конце концов, актеришка, в политических течениях с их подводными камнями плавать не умел, он лишь затрепетал в предчувствии беды, а вот у Чэн Фэнтая аж дыхание перехватило. Он человек несведущий, пришедший со стороны, откуда ему знать, что Лян Хунъюй, выступая с барабанами, бросается столь острыми репликами! А если бы знал, во что бы то ни стало сорвал эту постановку! Что это, как ничем не прикрытое обвинение! Чэн Фэнтай не смел даже взглянуть на Сакату, боялся обнажить собственную уязвимость. Саката же не стал медлить: махнул рукой, и солдаты по его приказу взяли в кольцо сцену и зрительный зал. Публика завизжала, люди бросились врассыпную с криками, но на них уже наставили штыки – бежать было некуда.
– С декабря
