вы чего встали? Гость у вас на глазах сам убирает!
Слуги наперегонки бросились собирать кусочки, однако их остановил Саката. Опустив взгляд, Чэн Фэнтай наблюдал за тем, как тот подбирает разбросанные повсюду осколки, и на краткий миг на лице его проступило едва уловимое ледяное выражение, и вот, заметив это выражение, Чэн Мэйсинь кое-что вдруг поняла. Да он же воспользовался ею! А ведь она только что всерьез бранилась с Чэн Фэнтаем!
Саката не стал ждать помощи от Чэн Фэнтая, а подобрал все сам. На сей раз выбирать ящик было ни к чему, растерзанной вазе любой гроб был по размеру. Саката сунул ящик с осколками под мышку, взглянул на часы на запястье и кивнул Чэн Фэнтаю:
– Времени мало, я приглашаю господина Чэна послушать оперу! – И первым направился к выходу.
Членам семьи Чэн ничего не оставалось, кроме как последовать его примеру.
При слове «опера» сердце Чэн Фэнтая дрогнуло, в груди разлилось предчувствие чего-то недоброго. Уже подойдя к дверям, он увидел вдруг, как в ворота заходит толпа японских солдат с винтовками на плечах. Ящик с вазой Саката передал помощнику, а сам жестом пригласил Чэн Фэнтая проследовать за ним. Чэн Фэнтай скользнул взглядом по его лицу: Саката почтительно склонился перед ним, во всем его облике было не сыскать и тени подвоха.
– Я пойду прогуляюсь с господином Сакатой ненадолго и сразу же вернусь, – сказал Чэн Фэнтай.
Этими словами он как бы давал понять: пока командующий Цао не определился с выбором стороны, японцы не посмеют тронуть семью Чэн. Чэн Мэйсинь думала так же, а потому не стала его останавливать. А вот вторая госпожа не на шутку испугалась и крикнула ему в спину:
– Возвращайся домой к ужину!
Чэн Фэнтай кивнул ей в ответ.
Сегодня Шан Сижуй перевоплотился в Лян Хунъюй[52], он давно уже нанес грим и переоделся в театральный костюм, и теперь проигрывал образ в голове. Ученики семьи Хоу с Шан Сижуем не ладили, однако вели себя нарочито вежливо и вовсю лицемерили. Прежде, когда Шан Сижуй пытался изменить закостенелый мир пекинской оперы, репортеры клепали статьи, будто он стремится затмить собою всех прочих актеров. Ученики семьи Хоу тогда за него не вступились. Теперь же, когда Шан Сижуй понадобился им, чтобы сохранить лицо, они заговорили совершенно по-другому. Если бы не великий день, посвященный памяти Хоу Юйкуя, Шан Сижуй и пальцем не пошевелил бы, чтобы с ними увидеться. Сяо Лай тоже прекрасно понимала, что сейчас они словно пробрались в стан к врагу, а потому приглядывала за Шан Сижуем, стоя рядом и не решаясь выпустить заварочный чайник из рук даже на минутку. Шан Сижуй постукивал шпильками по краю гримерного столика, подражая барабанному бою. Сяо Лай поняла, что время пришло, и подала ему чай. Шан Сижуй осушил весь чайник и походя стукнул шпилькой и по нему, исинская глина высшего качества отозвалась тонким звоном, точно яшмовое блюдо. В театре европейского образца и так всегда тише, чем в традиционном китайском, а сегодня и вовсе стояла мертвая тишина, этот звон достиг ушей учеников Хоу Юйкуя, они разом вздрогнули в испуге и обернулись к Шан Сижую, по лицам их разлилась слабость.
Хотя казалось, что свои дела семья Хоу в состоянии устроить лично, все же обстоятельства складывались особые, так что Ню Байвэнь по-прежнему выполнял обязанности распорядителя. Он в спешке примчался из зала, лицо его казалось серым.
– Что здесь творится! У стен внизу выстроились в ряд японские солдаты! Что все это значит?!
Чего уж удивляться, что в театре стояла тишина! Зрители, увидев японцев, и договорить начатое не смели! Все за кулисами переменились в лице, один за другим актеры приоткрывали занавес и выглядывали в зал, вид у них был такой, точно они на призраков любуются. Никто так и выдвинул предположений, почему японцы сегодня здесь, но все втайне опасались, что те пришли с дурными намерениями. Впрочем, старший ученик семьи Хоу все же заговорил:
– Если бы они пришли создавать неприятности, давно уже заявились бы за кулисы. Представление же вот-вот начнется, а они ничего не предпринимают, верно же?
Ню Байвэнь сконфуженно усмехнулся:
– Быть может, мне пойти порасспрашивать? Если они пришли ради имени господина Хоу, пусть так! Только бы не устроили какую сцену посреди спектакля!
Второй ученик, глядя в спину Шан Сижую, сказал:
– Навряд ли они пришли ради учителя! Вообще-то японцы пекинскую оперу не понимают, но, говорят, очень любят слушать барабанный бой, на Новый год и другие праздники они всегда бьют в барабаны, когда молятся. Наверняка сегодня они пришли на «Битву за Цзиньшань» Шан-лаобаня.
В словах его прозвучал явный намек: это Шан Сижуй привел волков в дом. Прочие актеры тоже взглянули на него. К этому моменту в Шан Сижуя вошел уже дух Лян Хунъюй, так что к этим бредням он даже не прислушивался. В зеркале гримерного столика отразилось его лицо: брови взметнулись высоко-высоко, глаза полуприкрыты. Видя его в столь мрачном и своевольном настроении, люди невольно говорили тише, боясь потревожить дух героини, сошедшей к ним через века.
Ню Байвэнь шепнул ему на ухо:
– Шан-лаобань, сами посудите, чего ради пришли эти японцы, страшно все это. Что, если… мы поменяем вас на Чу-лаобаня?
Шан Сижуй – человек знаменитый, герой многих пересудов: стоит ему поднять руку да притопнуть на сцене – и даже в штиль поднимутся волны три чи[53] высотой. Случись какая беда, Ню Байвэнь окажется первым, кто ответит перед Нин Цзюланом. Но вот если сменить его на Чу Цюнхуа, семью Хоу это не оскорбит, и врагов у Чу-лаобаня поменьше, подобная уступка позволит избежать в будущем многих неприятностей. Шан Сижуй ничего не ответил, только покачал головой с отрешенным видом. Ню Байвэнь попытался зайти с другой стороны:
– А если мы поменяем пьесу? Тоже на военную тему, к примеру, «Застава Фаньцзянгуань»?[54] Говорят же, якобы японцы пришли полюбоваться именно твоей «Битвой за Цзиньшань», если об этом станет известно, какой поднимется шум!
Шан Сижуй по-прежнему качал головой. Ню Байвэнь давно знал: стоило Шан Сижую нанести грим, и от выбранной роли он не отступится, пусть даже батюшка его находится при смерти. Спросил он скорее для порядка. Представление уже начиналось, Ню Байвэнь беспомощно вздохнул и убежал, надеясь что-то разведать. Впрочем, вскоре он вернулся, бледнее пуще прежнего.
– Шан-лаобань! Неужто у меня в глазах рябит?! Ты хоть знаешь, кто сидит подле японцев? Откуда там взялся второй господин Чэн? Ох! Солдаты эти такие
