проговорил:
– Если ко дню моего выхода на сцену эта гадость не смоется, я тебя поколочу.
Он заговорил так неожиданно, что Чэн Фэнтай даже испугался, после чего сказал смиренно:
– За добро мне добром не желают платить! Сам знаешь, что тебе надо на сцену, и при этом напился и выглядишь точно кот, что мяты нанюхался. А ну в кровать и спать!
Шан Сижуй послушно отправился в постель, накрылся одеялом и глухо изрек:
– На мое выступление в театре ты прийти обязан.
Чэн Фэнтай тихонько рассмеялся:
– Где бы ты ни выступал, я всюду приду.
Шан Сижуй снова заснул.
Уж такой Шан Сижуй был человек, главным его достоинством являлось большое сердце. В «грушевом саду» унижений хватало с избытком и без широты душевной долго не проживешь. Проснувшись следующим утром, Шан Сижуй почти уже и позабыл о стычке с японскими солдатами, ну а спроси его в день спектакля, зачем японцы приходили в театр, он и не вспомнил бы! Да и за кулисами никто об этом не упоминал, все бурлило, точно в котле с кашей, каждый был занят подготовкой собственного костюма. Облокотившись на гримировальный столик, Чэн Фэнтай глядел на Шан Сижуя, который надевал повязку под накладные волосы, не забывая при этом мешаться и болтать без конца:
– И что за место ты мне дал! В первых рядах, да еще с самого краю! Нет уж, я туда не сяду! Шумно там! И половины сцены не видно!
Шан Сижуй, которому приходилось держать голову прямо, покосился на него:
– Говорят тебе, что ты в театре ничего не понимаешь, а ты еще этого не признаешь! Только и знаешь, что таскаться за Фань Лянем – тоже мне любитель – по ложам на втором ярусе! Главное – показать всем, что деньги у вас имеются! А ведь это называется дверью, которую и за тысячу золотых не купить, через нее артист уходит со сцены! Знаешь ты про такую дверь?
Чэн Фэнтай и в самом деле такого выражения не слышал. «Пожилые и за тысячу золотых стройность не купят» – такое выражение он знал, а вот про дверь слышал впервые. Он усмехнулся:
– Просто билеты все разобрали, вот ты и решил меня надуть, верно? А я ведь сегодня не один, а с гостями!
Тут в разговор вмешалась Юань Лань:
– Это правда, второй господин, место у двери, что ведет к выходу со сцены, актеры всегда оставляют для своих!
Однако Чэн Фэнтай не очень-то ей поверил.
За кулисами начали готовиться к выходу на сцену, и всех посторонних погнали прочь, не миновала эта участь и Чэн Фэнтая. Пока тот не успел покинуть гримерку, Шан Сижуй нарочно окликнул его и приказал «навострить уши и внимательно слушать пьесу». Пообещав в точности исполнить его наказ, Чэн Фэнтай удалился. За столиком у той самой злополучной двери сидели Фань Лянь с Шэн Цзыюнем и Шэн Цзыцин, его старшей сестрой, и оживленно беседовали. При виде Чэн Фэнтая улыбка сошла с лица Шэн Цзыюня; с момента их последней встречи в Шанхае он избегал второго господина Чэна, вроде и злился на него, но дать волю гневу не смел. После окончания учебы остаться в общежитии ему не позволили, что уж говорить о том, чтобы расквартироваться в доме семьи Чэн? Вместе с одногруппниками он снял где-то на стороне убогое жилище и теперь перебивался написанием черновиков для газет и подачками от родителей. Родные сперва наседали на него, настаивая на возвращении в Шанхай, но, когда город оккупировали, отстали от непутевого сына.
Едва взглянув на Шэн Цзыюня, Чэн Фэнтай понял, что за жалкие, недостойные того, чтобы о них говорили, чувства тот питает к Шан Сижую. Всерьез он его не воспринимал. А вот с Шэн Цзыцин, напротив, был очень близок и даже звал ее старшей сестрицей Цзыцин. Шэн Цзыцин была родной старшей сестрой Шэн Цзые, его старого товарища по университету. Несколько лет она провела за границей, отложив замужество ради учебы, и до сих пор была одна. В последнее время стали поговаривать, что их отец сильно сдал, и жизнь Шэн Цзыцин в родительском доме стала еще тяжелее. В семьях старого образца ведь как заведено: когда дело доходит до наследства, незамужняя дочь получает долю наравне с сыновьями. Старая госпожа и супруга Шэн души не чаяли в сыновьях и очень боялись, что, если часть состояния уйдет дочери, будущий зять приберет деньги к рукам, а потому дружно вставляли Шэн Цзыцин палки в колеса, всячески принуждая ее немедленно выйти замуж. Дома Шэн Цзыцин задыхалась, вот и решила бежать в Бэйпин якобы для того, чтобы вернуть брата в Шанхай. На самом же деле ни сестра, ни брат никуда возвращаться не собирались.
Обо всем этом Чэн Фэнтай прекрасно знал, но виду, разумеется, не подавал. Шэн Цзыцин также не выказывала грусти, болтала и шутила с Чэн Фэнтаем и братом как обычно.
Заключительным номером, с которым Шан Сижуй выходил на сцену, был «Летающий дракон забавляется с фениксом»[46], где император Чжэндэ, путешествуя инкогнито, завел роман с девицей Ли Фэн-цзе. Имя Шан Сижуя гремело по всей стране, так что представлять его Шэн Цзыцин не пришлось. Она сказала с улыбкой:
– В прошлом году, когда Шан-лаобань приезжал в Шанхай, цены на его спектакли взлетели до небес, за один билет просили как за швейцарские часы, и то билетов не хватило на всех. Матушке с тетушками пришлось немало потрудиться, чтобы увидеть его на сцене.
Стоило Шэн Цзыцин заговорить о своей бесчувственной матери, как улыбка ее помрачнела. Фань Лянь поспешил подхватить разговор:
– Да что там говорить о гастролях в Шанхае, даже в Бэйпине билетов не достать! Сейчас ведь и труппы «Жунчунь» с «Юньси» снова начали выступать, уж, казалось бы, в мире оперы места хватит всем! И все равно достать билеты на Шан-лаобаня – задачка не из простых. Мы все сидим здесь сегодня благодаря удаче моего зятя!
Шэн Цзыцинь изумилась:
– Фэнтай знаком с Шан-лаобанем?
Чэн Фэнтай с улыбкой взглянул исподлобья на Фань Ляня, во взоре его таилось предупреждение. Фань Лянь не посмел больше болтать, а тут уже и спектакль начался. Шан Сижуй, успевший отдохнуть за те дни, что не выступал, блистал на сцене ярче прежнего, энергия его так и била ключом. Зрители это почувствовали: стоило Шан Сижую принять картинную позу, как зал заклокотал, с криками «браво!» полетели на сцену подарки. Шэн Цзыцин такого еще не видала, сказала что-то, но Фань Лянь ее не услышал. Тогда она крикнула
