Мэйсинь представила их друг другу, и Чэн Фэнтай с Сакатой принялись беседовать. Ничего путного, впрочем, из этой беседы не вышло: быть может, оттого, что Саката плохо владел китайским, рот он открывал редко, а если и заговаривал, то много не говорил. На протяжении всей беседы он глаз не сводил с Чэн Фэнтая, не потрудившись, впрочем, объяснить цель своего прихода. Так и сидел с каменным выражением лица, точно поджидая, когда Чэн Фэнтай наконец выставит себя дураком. У Чэн Фэнтая заканчивалось уже терпение, он взглянул на Чэн Мэйсинь – та дала ему глазами знак, чтобы он успокоился, хотя и сама не понимала, с какой целью заявился этот японец.
Наконец Чэн Фэнтай предложил Сакате прогуляться по саду. Зимой ничего в саду не цветет, снег тоже не выпал – на что там любоваться? В тягостном молчании они сделали круг, Чэн Фэнтай указал на иероглиф шоу, пожелание долголетия, высеченный на декоративной каменной горке.
– Этот иероглиф император Цяньлун[50] посвятил своему дядюшке. – Затем указал на колодец, продолжая знакомить Сакату с садом: – А в этом колодце княгиня Ци покончила с собой.
Саката кивнул, нисколько не тронутый трагической историей, а Чэн Фэнтай продолжил говорить не замолкая. Обычно Чэн Фэнтай каждому, кто приходил к ним в дом, устраивал экскурсию по этому саду – и хозяин доволен, и гость узнает что-то новенькое, а там уже и состояние, отданное за усадьбу, не кажется потраченным впустую. Однако сегодня к нему наведался гость, который в подобных тонкостях не разбирался, и Чэн Фэнтай, в душе закатив глаза, с трудом натянул маску доброжелательности.
Осмотрев сад, они дошли до маленького павильона у воды, на полках которого красовались всевозможные старинные вещицы, и тут Саката остановился. Чэн Мэйсинь махнула служанке, чтобы та подала чай с закусками да растопила жаровню, уселась в павильоне и спросила с улыбкой:
– Господину Сакате нравится китайский антиквариат?
Саката едва ей улыбнулся и повернул голову к расписной вазе, стоявшей на полке. На фоне пустынного, мрачного пейзажа эта цветочная ваза больше прочих бросалась в глаза. Чэн Фэнтай снял ее с полки и сказал:
– Это ваза времен императора Канси[51], на ней стоит марка, что изготовлена она по высочайшему повелению, а такой необычный цвет получился из-за добавления при обжиге драгоценной каменной крошки. До наших дней таких почти не сохранилось!
Саката взял вазу и принялся рассматривать ее в солнечных лучах – в глазурной росписи мерцали крошечные звездочки. Увидев, что Саката не в силах выпустить вазу из рук, Чэн Мэйсинь принялась отчаянно подавать брату знаки глазами. Чэн Фэнтай прекрасно понял ее намеки, но упорно притворялся, будто ничего не замечает. Всякий китаец, в груди у которого еще теплилось чувство собственного достоинства, сейчас испытывал к японцам лишь отвращение. Под гнетом обстоятельств Чэн Фэнтай вынужден был принимать их у себя дома, заискивающе им улыбаться, что уже свидетельствовало о понимании им расстановки сил. Но вот кидаться в собаку пирожками с мясом – тут уж нет, увольте.
И в этот миг Саката вдруг вперил неподвижный взгляд в Чэн Фэнтая и сказал:
– Покорному слуге очень уж приглянулась эта ваза, вдруг господин Чэн согласится оторвать ее от сердца? Цена остается за вами, вы уж не стесняйтесь назвать. А как только мы уладим это пустяковое дельце, тут же поговорим с вами и о большом деле.
Чэн Мэйсинь так и замерла с чашкой чая у губ, вторая госпожа тоже настороженно смотрела на Чэн Фэнтая, боясь, как бы он не сотворил какую-нибудь глупость. Обе они, впрочем, его недооценили, Чэн Фэнтай, ни на миг не замешкавшись, ответил Сакате с непринужденной улыбкой:
– Ох! Какая-то там ваза, разве можно называть это делом! Если вам она приглянулась, одна ваша фраза все решает! И все же не стану утаивать от господина Сакаты, это приданое моей жены, вазу она привезла из родительского дома. А у нас, китайцев, как принято: приданое жены по-прежнему считается ее личным имуществом, и прежде мне требуется спросить согласия у супруги.
Услышав это, вторая госпожа, вся подобравшись, села прямо. Чэн Фэнтай подошел к ней, склонился и со смехом проговорил:
– Господин Саката приехал издалека, сложно отыскать что-то, что пришлось бы ему по нраву. Как ты смотришь на то, чтобы преподнести эту вазу ему в подарок? В знак нашей дружбы.
Из всех присутствующих вторая госпожа была самой ярой противницей японцев, однако она не посмела навлечь беду на Чэн Фэнтая и, уязвленная, отвернулась, глядя в сторону. Чэн Фэнтай тут же приказал слугам найти ящик для вазы, те принесли на выбор шесть или семь обитых парчой ящиков, предоставив ему снять мерки самостоятельно: в один ящик ваза не влезала, в другом болталась, из третьего ее перекладывали в четвертый, и вот ваза выскользнула из рук Чэн Фэнтая. Никто не видел, как именно она разбилась, лишь раздался глухой стук – и вот ваза уже лежит на полу, разлетевшись на мелкие осколки. Чэн Фэнтай огорченно вскрикнул, вторая госпожа вскочила, сердце ее сжалось: ваза эта была высочайшим даром, символом почета всего их рода, ее собирались разместить в храме предков, и если бы не обстоятельства, вторая госпожа никогда бы не забрала вазу из родительского дома. Чэн Мэйсинь вспылила больше всех, стукнула чайной чашкой об стол и воскликнула в гневе:
– Да за такое тебя убить мало! Такое сокровище! Что ты за растяпа! Скорее зовите знающего человека, вдруг можно еще что-то восстановить?
Чэн Фэнтай тоже сокрушался:
– Вот же безмозглые! Забыл сказать им прежде измерить вазу, а они и приволокли первое, что попалось под руку! Вот я в спешке и не удержал вазу! Совсем не умею вести дела!
Голос Чэн Мэйсинь взвился еще выше:
– Прекрати искать себе оправдания! Нельзя разве было положить вазу на стол, когда упаковываешь? Нет же, обязательно надо держать на весу, да еще и такими кривыми руками!
Слово за слово, и брат с сестрой заспорили совсем как в детстве: старшая сестра ругает младшего брата, а тот огрызается в ответ, от злости оба то краснели, то бледнели. Под градом упреков Чэн Фэнтай совсем поник, капитулировал и обратился к Сакате:
– Ох! Только навредил из лучших побуждений! Совестно-то как! Вы оглядитесь по сторонам, быть может, что-то еще придется вам по вкусу? А если нет, могу проводить вас в кабинет, прогуляемся да развеемся!
Саката ничего не ответил, лишь смиренно присел на корточки и начал складывать в ящик мелкие осколки, оставшиеся от вазы. Чэн Фэнтай прикрикнул на слуг:
– А
