в состоянии выполнить.
— Да ты как смеешь тут появляться? — чуть ли не с кулаками набросилась на него моя мать, — что опять заявился? Узнал, что свободная, и подумал, что опять жене изменять сможешь? Катись отсюда, одни беды от тебя! Мало нам своих!
— Вы! — Гордеев оттолкнул от себя Владимира в объятья мамы и пропустил мимо ушей все те гадости, что она ему сказала, — даже не понимаете, какой самой страшной беды чудом удалось избежать!
— Куда уже хуже? У меня квартира выгорела полностью! — влез отчим, не рискуя приближаться, — ты что слепой?
— Это вы огня не видите за дымом! — процедил он сквозь зубы, — ваша дочь осталась жива, потому что ее дома не было! Решетка на окне на замок заперта, а входную дверь заблокировали и подожгли! В окно коктейль Молотова бросили, внутри все вспыхнуло в одно мгновение! Спастись было бы невозможно! Вы! — он указал в них пальцем, — делите деньги и вещи, мелочные люди! Даже не думаете о Веронике! — крикнул он на ошарашенных, застывших маму и отчима. — Здесь не поджог произошел! Планировалось убийство!
— Что? — у меня зазвенело в ушах от этого слова. Сердце подпрыгнуло до самого горла от картины, что встала перед моими глазами.
Той, где языки пламени в мгновение ока расцветают в комнате и жрут все вокруг, включая меня, не давая даже вскрикнуть. Кровь будто куда-то отхлынула от головы, ноги перестали ощущаться, а по ребрам пополз удушающий жар.
Я сделала судорожный выдох… и все потемнело вокруг, падая куда-то.
Глава 33
— Вероника, доченька, — слышала я голос матери, как сквозь толщу воды. В ушах шумело, сердце билось где-то возле горла. И под ногами земля не ощущалась.
— Оставьте ее, вы уже сделали достаточно! — это был голос Гордеева, рубанул словами, как стальным клинком и мне и самой стало страшно.
— Куда ты ее понес? — это Владимир решил подать голос.
— Вы ее больше не увидите, пока я не позволю! — оборвал он бессмысленный, на его взгляд, диалог и меня качнуло.
Только сейчас я поняла, что невесомость — это физическое ощущение, а не игры моего плывущего разума. Я приоткрыла глаза, пытаясь поднять плохо слушающиеся руки, голова кружилась.
— Саша? Куда ты меня… — он нес меня на руках, и я не помнила, как там оказалась. Короткое потемнение в глазах обернулось тем, что я уже снова не контролирую свою жизнь.
— Больше я не намерен этого позволять, теперь от меня ни на шаг не отойдешь. Илья! — позвал он Рогова, который, видать, тоже приехал, — разберись с полицией, вытряси с них все по пожару, пусть проверяют все камеры во дворе и на подъездах, потом пошли людей в больницу к Демидову, узнай как он. Надо отогнать такси на стоянку. Леонид с тобой? Пусть отвезет нас домой, — команды из него летели с пулеметной очередью.
А мне захотелось спрятаться куда-то далеко и глубоко, но смогла я лишь уткнуться лицом в грудь Гордеева и сжать пальцами его футболку.
— Ну почему со мной все так… — голос мой вышел таким жалким и сдавленным, что сделалось совсем стыдно.
— Я это выясню и накажу всех, кто причиняет тебе малейшую боль, он звучал так уверенно, что сложно было сомневаться в его словах, но все же… этот бесконечный круг страданий не прерывался никакими силами. Ни моими, ни чужими.
Я зажмурилась, мечтая все же спать в своей маленькой квартирке, когда туда прилетит бутылка с горючей смесью, так хотя бы я знала бы, когда конец всему этому безумию. Больно, но недолго.
— Ника? — Саша усадил меня на мягкое сидение, и я открыла глаза, понимая, что это громадный черный внедорожник Рогова, его помощник держит открытой дверь, а сам он с беспокойством глядит на меня, держа за плечи. — Тебя трясет, я позвоню врачу, пусть привезет успокоительного.
Я замотала головой, я не хочу никаких врачей и лекарств, не хочу засыпать от таблеток или укола, будто сон что-то исправит. Я просто снова буду безвольной куклой и кто-то будет распоряжаться моим телом и жизнью. Мне нужен контроль.
— Не надо, я не хочу ничего.
— Хорошо, как скажешь, подожди минутку, — Гордеев закрыл дверь, отошел со своим подчиненным в сторонку и дал ему какие-то еще указания. Потом обошел машину и сел на заднее сидение рядом со мной. — Значит, поедем домой, и ты хорошенько отдохнешь.
Я грустно улыбнулась от этого слова. Один такой только что выгорел до черных стен и головешек.
— Домой, — прочувствовала его на языке. — Где мой дом? — я откинула голову на спинку, посмотрела в потолок, потом повернулась к Саше, покатываясь затылком по мягкому подголовнику.
— Там, где ты захочешь остаться, — сказал Гордеев, когда машину тронулась, увозя нас от очага моей окончательно уничтоженной жизни. У меня больше ничего не осталось. — Я остался.
— Что? — не поняла я, — я сказала это вслух?
— Слишком громко подумала, — он повернулся, склонился надо мной, отодвинул волосы с лица, чуть касаясь пальцами кожи щеки, оглядел задумчиво, а потом вдруг притянул к себе, — я согрею тебя, — обнял, заключая в кольцо своих сильных горячих рук.
А во мне что-то надломилось с громким треском, будто до этого оно держалось на тонкой ниточке, а теперь лопнуло. Наверное, мое самообладание.
Я всхлипнула и забралась резким неуклюжим движением к нему на колени, с меня упала одна туфелька, но я не обратила внимания, устраивая ноги с одной стороны. Обхватила Сашину шею руками и вжалась лицом в его ключицу, хватаясь за него, будто он последний спасательный круг в этом бушующем море огня.
— Держи меня, — прошептала, глотая слезы.
— Держу, — прошептал он мне в макушку, обнял так крепко, как только мог, спрятал меня от всего мира своими руками. — Я тебя не отпущу, я обещал.
И меня прорвало, словно кто-то открыл шлюзы, слезы полились градом, будто я дала себе разрешение быть слабой и беззащитной. Уязвимой и хрупкой в руках того, кто не воспользуется этим, а наоборот, быть может… соберет меня воедино.
Не знаю, сколько я плакала, отрывисто дыша и давясь горькими всхлипами, бесконечность. Но все это время с каждым вдохом меня наполняло и нечто, от чего было не скрыться. В меня словно вползало его тепло, его запах, вкус его кожи, который я почувствовала, случайно коснувшись губами шеи.
Я замерла, чувствуя, что тону в его терпком аромате тела, в запахе кедра, окутывающем меня, словно я обнимаю ствол огромного столетнего дерева, крепко и надежно держащегося мощными корнями. И не страшны ему ураганы и лесные пожары, потому
